Версальские феи - Клэр Поллард

словно его нарочно дразнят. Тем не менее он не может не оценить оригинальность и удачные обороты речи – луг, покрытый цветами, «словно эмалью»! Замечательно. Сказка длинная – на слова Анриетта всегда щедра, они, кажется, так и льются сплошным потоком, – но и поводов для восхищения в ней самой предостаточно. Тут и великодушный кивок в сторону самой мадам д’Онуа («современная фея была мудрее и опытнее тех, что жили в прежние годы»), и непривычно трагический конец: фея, избавленная от ужасной участи – стать королевским обедом, – наделяет девушку-спасительницу умом, красотой и богатством, но та все недовольна. Ей хочется жизни, полной страстей. После смертельной дуэли двух принцев-соперников, которых она любит, девушка бросается на острие шпаги и пронзает себе грудь.

– Бедная Угриха не могла вернуть к жизни этих глупых смертных, – заключает Анриетта де Мюра. – Но одним лишь прикосновением своей волшебной палочки она превратила их тела в прекрасные деревья, которые мы называем вязами.

Раздаются аплодисменты. Анриетта делает короткий реверанс и присаживается на подлокотник кресла принцессы де Конти, а та ласково похлопывает ее по спине в знак похвалы.

– Слишком грустно, слишком! – выпаливает Телесилла, вытирая глаза. Она принимает эту сказку несколько ближе к сердцу, нежели сама рассказчица.

– И правда, я не могу поверить, что вы позволили им всем умереть, Анриетта! – заявляет Шарлотта-Роза Комон де Ла Форс, прикрывая кружевными перчатками свои прелестные губки, словно пытается заставить саму себя замолчать. – Боже мой, да вы просто злая! – добавляет она со смущенной улыбкой. Кажется, достаточно? Она чувствует, что должна высказаться: она ведь всегда помалкивает, и все, должно быть, уже недоумевают, что она вообще делает в такой почтенной компании. Но каких же пустяков она наговорила! Нечего сказать, внесла вклад в дискуссию! Все, должно быть, сочли ее круглой дурочкой. Настоящие писательницы, у которых выходят настоящие книги, – ее героини – смотрят на нее, а она-то всего лишь фрейлина (хорошо хоть, локоны сегодня легли удачно, по крайней мере).

– Я согласна, Шарлотта-Роза, – говорит Анжелика. Она время от времени вспоминает, что обещала этой девушке поддержку. – Кстати, ваши локоны великолепны.

– Но угриху-то никто не съел! – говорит Анриетта. – Умейте быть благодарными и за малое.

– Однако эта сказка, кажется, не для детей, – говорит Шарль с лукавой улыбкой.

– Нет, надеюсь, нет, – отвечает Анриетта. – Насколько мне известно, в этой комнате нет детей, месье, хотя, – она кивает в сторону высокого молодого человека, Шарля Бриу, вновь усевшегося рядом с далеко не столь юной Анжеликой, – месье Бриу, судя по всему, жаждет материнской заботы.

– Попрошу вас, Анриетта! – взвизгивает Анжелика, стараясь не обижаться, хотя Анриетта и впрямь бывает порою резковата: все же знают, что возраст женщины – не предмет для шуток. – Во мне материнского нет ни капли, как вам прекрасно известно!

– А у вас мальчики, месье Перро, – говорит Анриетта и смотрит на Шарля в упор, словно изготовившись к словесной баталии. – Они ведь играют в солдатики, значит, то и дело убивают свои игрушки в жестоких сражениях, а мне уж и убить никого нельзя?

– Они учатся тому, что мужчины должны сражаться за свой народ и свою веру. А у вас какая мораль? – осведомляется Перро. – Что нельзя никого любить?

– По крайней мере, мужчин, – парирует Анриетта.

Перро смеется.

– Что ж, соглашусь – в этом есть некое здравое зерно. У моей следующей сказки схожая мораль.

Я уже упоминала о том, что муж Анриетты, граф де Мюра, бьет ее? Пудра у нее на лице наложена так густо не столько для красоты, сколько для того, чтобы скрыть синяки. Под платьем у нее расплывается по ребрам пятно – нежно-бледно-зеленоватого радужного оттенка, как брюшко угря. В последнее время графа все больше раздражает ее острый язык, но Анриетта не может удержаться, чтобы не поддеть мужа.

Она изобрела свои способы мести – или не совсем мести, поскольку граф ничего не подозревает, – скорее удовлетворения для своего чувства справедливости. Например, сегодня вечером принцесса де Конти предложила отвезти ее домой в своей карете – та самая принцесса де Конти, которая, как и она сама, любит женщин. В первый раз Анриетта застыла в паническом ужасе, глотая эту звенящую темноту, а там, где ее трогали пахнущие дымом пальцы принцессы, все было сухое и сжималось от страха. Она не умела быть уязвимой, не умела позволить чему-то идти своим чередом, расслабиться, не тараторить на скорости сто миль в час. Принцесса была удивительно терпелива: она проскальзывала в нее пальцами и языком, ориентируясь по дыханию, извлекая влагу, соль и перламутр, пока огромные волны с белыми барашками не выбили у Анриетты воздух из легких и она не почувствовала, что на крючке… что задыхается… С тех пор они предавались подобным наслаждениям еще дважды.

Однако, как ни неприятно это признавать, когда Анриетта вспоминает об этом – среди таких красивых, образованных подруг, в этой ярко освещенной комнате, – ее желание оборачивается ненавистью к себе, и от ощущения холодной слизи между ног у нее все переворачивается внутри. Темная волна накатывает на нее, вызывая тошноту. Ведь если Бог видел эти извращения – а Он, конечно же, видел – ее собственными глазами и глазами принцессы и записывал каждое легчайшее содрогание, каждый стон в Книге Судеб, то она проклята.

Если смотреть на это с современной точки зрения, то, конечно, легко понять, что люди способны на многое. Не стоит забывать и про религию, памятуя притом, что религия официальная была и остается системой промывания мозгов, цель которой – навязать вместо этой несносной непредсказуемости игру со строгими правилами, где игроки бросают кости, а победители определены заранее. Чтобы провозгласить себя атеистом в то время, требовалась почти невообразимая интеллектуальная отвага: ведь это значило бы полностью исключить себя из той реальности, в которой существуют все остальные, и перейти в новую, контуры которой едва просматривались.

«Я – грязь, – думает Анриетта с такой свирепой силой отчаяния, что, будь у нее под рукой клинок, она бы тут же, на месте, перерезала себе вены. – Во мне сидит дьявол». И, может быть, ей легче слышать такие резкие слова от собственного внутреннего голоса, чем от графа. Тот мог бы еще снисходительно отнестись к роману с мужчиной, памятуя о своих собственных похождениях, но, если узнает о том, что было, наверняка просто убьет ее: он ведь считает себя человеком с обостренным чувством чести.

Нужно найти какой-то предлог, чтобы уехать из салона одной, хотя принцесса де Конти будет обижена и расстроена. Ее большая теплая рука все еще лежит у Анриетты на спине. Ну почему она, Анриетта, такая испорченная? Может, муж прав, когда называет ее злой? Хотя он и сам тоже злой. Их дом –