Бостонская ведьма - Андреа Каталано

– Ох, милая моя… – простонал он наконец и вошел в нее до конца, и Мэгги начала двигаться вместе с ним. И какое же это было удовольствие! Подхваченный волной экстаза, Томас ощущал себя таким живым, как никогда прежде. И, когда волна достигла пика и схлынула, он открыл глаза, и мир показался ему еще прекраснее, чем раньше.

– Би и мо ван хэ́л’э[17]. Мэгги, будешь моей женой, – Томас не спрашивал, а утверждал. И, вытянувшись рядом, прижал ее к себе, пытаясь отдышаться. Он чувствовал себя так, будто заново родился. – Позволь мне стать твоим ри[18], твоим королем, – вырвавшиеся слова звучали глупо и драматично, но Томас говорил именно то, что хотел сказать. Мэгги заставила его чувствовать себя королем, и он желал действительно стать ее королем, владеть ею целиком и подарить ей целое королевство, и сверх того все, что он только сможет ей дать. Сейчас, когда она лежала, вцепившись в рубашку на его груди, она держала не просто складки ткани – она держала в кулаке всю его жизнь.

И Мэгги поцеловала его в сердце – да, прямо в сердце, потому что ее горячие губы будто прожгли его кожу и коснулись самого нутра.

– Я стану твоей женой, если ты станешь моим мужем, – сказала она, покрывая поцелуями его волосатую грудь, щекоча кожу теплым дыханием. – Я буду твоей королевой.

– Банри́н[19].

«Королева».

Они целовались до самой ночи. Томас гладил ее бедра, водил носом по шее, шептал все самые ласковые ирландские слова – мягчайшим, тишайшим шепотом, как утешал бы в конюшне испуганную кобылу. Он желал залечить раны девушки, показать ей, что его слова и поступки – жест искренней любви, а не жестокого насилия.

Он желал показать ей ее собственную красоту, чтобы Мэгги смогла принять ее и наслаждаться ею, а не бояться. Он усадил ее на себя верхом, показал, как и что нужно делать, и, как и ожидалось, Мэгги пришлась по вкусу подобная поза, и – о небеса – Томас тысячу раз умирал и тысячу раз возвращался к жизни, словно некая тайная сила, некая магия, верно, та самая древняя магия белой лошади заставляла его оживать. Или это было волшебство, рожденное двумя сердцами, наконец-то встретившими свою судьбу?

Они так и уснули на гриве белой лошади, и проснулись туманным утром – словно смешанная с мелом роса, выпавшая на траву, рассеялась в воздухе. Томас помог Мэгги встать. Ее косы растрепались за ночь, и освободившиеся волосы рассыпались по плечам непослушной, роскошной гривой – темной, кудрявой, густой… Сердце Томаса забилось быстрее при виде такой красоты.

Он понял, что вот-вот расплачется от счастья, и принялся стряхивать меловую пыль с ее юбок. Это позволило ему отвлечься и взять себя в руки.

А Мэгги, вопреки обыкновению, вела себя абсолютно тихо.

Томас взял ее за руки и взглянул в темно-синие глаза.

– Ты делаешь меня счастливой, – сказала она и уткнулась лицом в его грудь.

– Идем, – откликнулся он, ощущая себя королем всей долины. – Давай вернемся и сообщим хозяину о нашем решении.

* * *

К тому моменту, когда Мэгги вернулась, солнце уже показалось из-за горизонта. Томаса разбудил плеск воды – жена ополаскивала руки в кадушке.

– Как все прошло?

– Двойня, как я и думала. Мальчик и девочка, оба здоровенькие, но маленькие. Я дала миссис Мур чай с хмелем, чтобы молоко побыстрее появилось. Бедная женщина – и так двое детей, и еще двоих родила, а от мужика – одна головная боль.

– Он вам сильно мешал?

– После маковой настойки перестал мешать вовсе.

– Ты там поосторожнее, девочка, – рассмеялся Томас и покачал головой.

Мэгги, облаченная лишь в нижнюю сорочку, обернулась, вытирая руки, и улыбнулась мужу – она частенько улыбалась, когда он смеялся.

– Поосторожнее с чем?

– С настойкой мака.

– Ой, ну что же я, совсем дурочка, по-твоему? – Мэгги неодобрительно поцокала языком. – В самом деле, Томас, – она склонила голову набок.

Тот лениво протянул руку и поманил ее ближе.

– Иди сюда, – позвал он, второй рукой потирая сонные глаза.

– Ох, я так устала… – захныкала она.

– А я помогу тебе почувствовать себя лучше.

– Ничуть не меняешься, – Мэгги со смехом покачала головой. – Неужели я тебе еще не надоела, за столько-то лет?

Томас поймал ее за руку и увлек к себе на кровать.

– Я знаю, что ты чувствуешь то же, что и я.

– Какой ты скромный, муженек.

– Конечно.

– Да-да, конечно, – она провела руками по его груди и коснулась губами сердца.

– Ты навеки моя банрин.

Глава пятая

29 декабря 1646 года

Я ношу ребенка уже шесть месяцев. И мечтаю о девочке.

Я назову ее Элизабет, в честь великой и могущественной королевы[20], потому что чувствую внутри себя ее силу – она каждый день буквально отплясывает у меня в животе.

В Массачусетсе не дозволялось праздновать ни Йоль, ни Рождество.

Городские власти запрещали все эти языческие и папистские празднества, хотя Томас не понимал, каким образом эти люди могли повлиять на то, что происходит под крышей чужого дома.

А под их крышей хватало поводов для радости. Мэгги сияла, с течением беременности она заметно поправилась и стала еще красивее, чем прежде. Томас любовался новообретенными формами ее тела и помогал ей растирать низ живота животным жиром с сандаловым маслом – жена утверждала, что это поможет избежать растяжек после родов, хотя сам Томас думал, что ее просто успокаивает этот процесс, успокаивают прикосновения его рук и теплый аромат драгоценного сандала с Востока. Грудь Мэгги, и без того пышная, налилась и стала совсем округлой. Ее волосы, всегда растрепанные и непослушные, отросли еще больше, и на щеках появился розовый румянец. Как же она была прекрасна в ожидании ребенка!

Проявился в полной мере и характер Мэгги. Теперь, если она в чем-то не соглашалась с мужем, скандал вспыхивал моментально – многочисленные разбитые миски и чашки были тому свидетельством. Расцвела не только вспыльчивость Мэгги – слезы тоже начали литься из ее глаз гораздо чаще, и грусть, страх и беспокойство за ребенка терзали ее сильнее.

– Я с самого утра не чувствую, как она шевелится! – могла беспокоиться Мэгги. Она всегда говорила о будущем ребенке в женском роде. Томас не спорил, да и не возражал: ему было совершенно все равно, кто родится – сын или дочь, лишь бы выжил