Бостонская ведьма - Андреа Каталано

происходило, то напоминало потоп – словно Мэгги до поры сдерживала внутри грозовые тучи, полные терзаний и ненависти к себе, а потом те разрешались ливнем, который никак не удавалось унять. Но никакой нужды так жрать себя поедом не было, да и Томас, если так вдуматься, не имел права упрекать ее за тот самый характер, которого не хватало ему самому, за который он и любил Мэгги.

– Не надо слез, девочка. Ган дьо́ра, а ха́лин’[22], – Томас чмокнул ее в макушку через чепец.

– Прости, Томас. Не сердись на меня, прошу. Я люблю тебя больше всего на свете. Пожалуйста, прошу тебя, не сердись на меня… – и она разрыдалась с удвоенной силой. Рубаха на его груди начала пропитываться ее слезами.

– Я не сержусь на тебя, банрин. Но ты должна вести себя поаккуратнее. И думать, прежде чем говорить, чтобы не расстраивать окружающих. Не давай им повода тебя не любить. Постарайся не угодить в такие же неприятности, как в Лондоне, хорошо?

– Да, – всхлипнула она. – Я постараюсь.

* * *

А в то же воскресенье, когда Томас и Мэгги уже выходили из молельного дома вместе с остальными горожанами, кто-то окликнул их:

– Матушка Джонс, подождите, пожалуйста!

Они обернулась – к ним торопливым шагом направлялась миссис Мэйсон, придерживая на плечах шаль: день выдался весьма ветреный. Ее муж шел следом, придерживая шляпу.

Миссис Мэйсон подошла ближе и, положив Мэгги на плечо руку, обтянутую перчаткой, крепко его сжала.

– Спасибо, – прошептала миссис Мэйсон, затем улыбнулась во все зубы Томасу – такой лучезарной улыбкой, какую сложно было ожидать от этой женщины. А затем хихикнула и удалилась прочь, крепко ухватив мужа под локоть. А тот оглянулся и, приподняв шляпу, отсалютовал Мэгги, а потом – вот дела! – еще и подмигнул!

Некоторое время Томас и Мэгги шли по дороге молча, оба удивленные таким возмутительно публичным и легкомысленным проявлением благодарности.

– Я же говорила, – заметила Мэгги наконец, – что никогда не ошибаюсь.

– Что ж, в данном случае, кажется, ты и впрямь сотворила очень доброе дело, – откликнулся муж.

* * *

Постепенно к Мэгги начали обращаться все чаще, и не только в самом Чарльзтауне – приезжали к ней и из Бостона, и из Кеймбриджа, и из Дорчестера. В народе ее называли целительницей, но Сэм как-то сказал Томасу, что пару раз слышал, как в забегаловках ее величали ведуньей. И это беспокоило, потому что от ведуньи оставался один шаг до ведьмы, а ведьмы стоило бояться. Потому что от этого слова везде были одни несчастья, неважно, в Старой Англии или в Новой. И Томас, как и многие другие, слышал истории о ланкастерских ведьмах, осужденных в прежние времена. Да что уж там, даже в последнюю пару лет нет-нет да и долетали слухи о судах над ведьмами по всей Восточной Англии.

Пуритане, основавшие Массачусетскую колонию, притащили из Старой Англии и весь свой религиозный пыл. Томасу доводилось слышать в пабе рассказы о двух женщинах по фамилиям Хатчинсон и Дайер, которых изгнали из Массачусетса за ересь, назвав орудиями дьявола, – дескать, они народили «чудовищных созданий». Насчет «созданий» Томасу верилось с трудом, но одно он знал наверняка: когда женщина доставляла слишком много хлопот или высказывалась слишком прямолинейно, конечно же, неизменно находились те, кого это оскорбляло. И эти оскорбленные использовали свою набожность в качестве оправдания и повода призвать раздражающую их женщину к порядку. В этом Томас убедился на собственном опыте: Мэгги обвинили в пособничестве убийству лорда Уэмбли просто потому, что она продала его безумной супруге настойку зверобоя. Женщина, сведущая в травах и лекарском деле, всегда вызывала одновременно и уважение, и страх.

Сама Мэгги переживала, что после рождения ребенка растеряет обострившуюся интуицию. Но Томас отвечал, что она зря выдумывает себе новые поводы для волнений, когда им и так каждый день хватает совершенно реальных и нет нужды добавлять выдуманные. Дело Мэгги процветало, и ей даже приходилось заказывать припасы из Лондона, каждый раз надеясь, что те прибудут через восемь недель, а не через шестнадцать, подчиняясь капризам атлантических ветров и течений.

А еще из-за растущего живота она начала ходить вразвалку, и Томас находил это очаровательным. Теперь сомневаться не приходилось: скоро он наконец-то станет отцом. Эта мысль отчасти пугала – он десятилетиями жил, заботясь сначала только о себе, затем еще о жене, но та была женщиной сильной и почти не нуждалась в помощи. Томас понимал, что привычная картина мира, – единственная, какую он знал, – будет перепахана, будто девственная лужайка, прежде не знавшая плуга. И это все равно что шкурить доску поперек волокон… Но Томас подкреплял себя мыслью, что, конечно, поначалу будет трудно, но постепенно станет легче, а со временем эти усилия окупятся сторицей.

Куда больше он беспокоился о том, что может потерять свою Мэгги. Самому ему не доводилось видеть, как женщина умирает родами; матушка его четырнадцать раз разрешалась от бремени, да и Мэгги за годы работы повитухой ни потеряла ни одной мамочки. А ведь она переживала с очень многими женщинами эти тяжелые минуты и всякий раз справлялась. Но кто же позаботится о ней самой в нужный час?

– Элис, конечно. Ступай, позови Элис, – сказала Мэгги, расхаживая по спальне в сорочке, проводя руками по животу, надутому и жесткому, как мраморный шар. И морщинка у нее на лбу обозначилась так резко, как никогда прежде.

– А еще кого? – уточнил Томас, оглянувшись на пороге.

Мэгги ухватилась за спинку кровати, сжав зубы. Она шумно дышала через нос, как тот бешеный енот, на которого Томас однажды наткнулся на опушке леса. Подойдя к жене, он положил ей руки на плечи, чувствуя, что сердце отчаянно колотится в груди.

«Я не могу ее потерять. Нет, нет-нет-нет-нет, не думать об этом, не думать…»

– Началось, – выдохнула Мэгги, а затем охнула. И Томас услышал, как на деревянный пол льется вода, и, опустив взгляд, увидел струйки влаги, текущие по ее босым ногам.

– Слава богу, – Мэгги улыбнулась с толикой облегчения. – Воды отошли, так что мой час совершенно точно настал. Прошу тебя, приведи Элис.

Томас опрометью бросился вниз по ступеням, выскочил из дома и устремился к дому Стрэттонов, обгоняя собственные ноги.

– Элис! Элис!..

Глава шестая

30 марта 1647 года

Я стала матерью. Хвала богу. Ребенок здоров.

В самые напряженные моменты память частенько затуманивается – будто сама понимает, что разворачивающееся действо настолько значимо, что нет времени записывать мелкие подробности. Но затем будто тучи рассеиваются после свирепой бури, и снова выглядывает солнце, и всякая деталь видится