Балтийская сага - Евгений Львович Войскунский

в сорок третьем молодой политрук Измайлов служил в железнодорожной бригаде морской артиллерии (она передвигалась по окраинам Ленинграда, обрушивая огневые налеты на противника, но и сама подвергаясь ответному огню) и был тяжело ранен. Хирург Карасев оперировал его, извлек осколки из умирающего тела.

Может, потому, что побывал на краю жизни, а может, по своей натуре замполит Александр Рустамович Измайлов был приличным человеком. Его отец, обрусевший азербайджанец, окончивший в Ленинграде пединститут, преподавал в школе физику. А русская мама – в той же школе физкультуру (она была одно время чемпионкой по метанию копья). Оба они погибли в эвакуации при бомбардировке причалов Кобóны на восточном берегу Ладоги.

Александр Измайлов хорошо говорил, любил выступать на собраниях (и была странная особенность: выступления он заканчивал словами «спасибо за вынимание». Только это «вынимание», наверное, и осталось у него от азербайджанского происхождения).

Измайлов не поднял шума из того, что застал меня выпивающим. Только сказал, выходя из каюты:

– Надеюсь, Вадим Львович, на ваше чувство меры.

Мы осваивали трофейную лодку. Что и говорить, она была хорошо сделана (и, скажу по секрету, в недалеком будущем у нас появятся новые подлодки 613-го проекта, в конструкцию которых будет многое взято от «немок» 21-й серии).

Сдавали учебные задачи, много плавали. Почти все «старички» демобилизовались, экипажи лодок теперь состояли из молодого пополнения. Эти мальчишки, прежде чем попасть в учебные отряды флота, были худосочными, плохо кормленными детьми войны из разоренных деревень, из потрясенных бомбардировками городов – безотцовщина, прохудившиеся башмаки, изношенная одежка, тряпичные мячи для футбола.

Были, были проблемы с обучением первого послевоенного поколения моряков. Но я – не об этом.

Не могу сказать, что я, железный человек, усилием воли подавил вечернюю тоску и вызванную ею склонность к алкоголю. Я вовсе не железный. Просто занятой человек. У штурмана дел всегда полно – не только в море, но и на берегу. Занятость и помогла мне настолько улучшить репутацию, что снова всплыл вопрос о моей отправке на СКОС – спецкурсы офицерского состава.

Эти годичные курсы непременно надо было пройти для служебного роста. Конкретно: командиру БЧ – для назначения помощником командира подлодки. Я уже пятый год плавал командиром БЧ–1–4, то есть штурманской боевой части и боевой части связи, мне давно уже пора шагнуть на следующую ступеньку – стать помощником, а впоследствии, если ничто не помешает ходу службы, и командиром субмарины.

Надо было, как посоветовал Леонид Мещерский, держать удары семейной жизни. Вот я и держал…

Во всяком случае, ранней осенью 1947-го я приехал в Ленинград на СКОС. Стояла ненастная погода. Упорный западный ветер препятствовал державному течению Невы. Она волновалась, ее уровень приближался к критической отметке.

Но, к счастью, наводнения не произошло.

Мой отец излучал радость жизни. Именно излучал: отсвечивала свет люстры его выбритая голова. Победным блеском горели за очками карие глаза. Он сидел в недавно полученной двухкомнатной квартире на улице Союза Связи, за своим письменным столом. Я сидел напротив, курил и слушал его вдохновенную речь о прекрасном будущем Ленинграда. Город не только разрастется к югу и востоку, он преобразится. На месте разрушенных встанут новые дома. Васильевский остров получит новый фасад, обращенный к Финскому заливу. Ленинград ожидает и культурное возрождение, он станет символом великой победы Советского Союза.

– Мы готовим к изданию двухтомник о ленинградской эпопее.

– А Зощенко примет участие? – спросил я.

– Зощенко… – Отец, наморщив лоб, откинулся на спинку деревянного кресла. – Ну что – Зощенко? Ты же читал постановление ЦК… – Он закурил папиросу и, помахав спичкой, бросил ее в керамическую пепельницу. – Понимаю, Дима, твое беспокойство. Я ведь тоже… Видишь ли, никуда не уйдешь от факта, что за время войны народ подраспустился.

– Подраспустился? Это как?

– Ну как? Побывали в Европе, увидели, какая там жизнь. Вернулись победителями. У многих, очень многих языки развязались излишне. Вот ЦК и решил навести порядок в идеологии.

– Так их, Зощенко и Ахматову, раздолбали для наведения порядка? Чтобы заткнуть рты народу-победителю?

– Боевой офицер, – раздраженно сказал отец, – а разговариваешь, как малограмотный парикмахер. Ты что же, не понимаешь, как осложнилась обстановка? Черчилль в Фултоне положил конец нашему союзничеству. Тормозят нам репарации из Германии. Объединили английскую и американскую зоны оккупации, – теперь у них «Бизония». В Греции разгромили ЭЛАС…

– Да, но из этого вовсе не следует…

– Следует! – сверкнул отец непримиримыми очами.

Тут донесся из коридора топот быстрых ножек. Дверь распахнулась, в комнату вбежала Люся.

– Мама зовет ужинать! – возгласила она, кивая головой, увенчанной красным бантом.

На курсах занятия шли ежедневно. Прорабатывали операции флота в годы войны; знакомились с образцами нового минно-торпедного оружия, с радиотехническими новшествами; выслушивали острую критику работ американских военных теоретиков о господстве на море.

Но вечера были у меня свободные. Жил я в старой квартире на 4-й линии – согревал дыханием две холодные комнаты, опустевшие в трудном – да чего там в трудном, в трагическом – ходе жизни. Мой дед Иван Теодорович (я помнил его) и бабушка Полина Егоровна, умершая до моего рождения, строго взирали с пожелтевших фотопортретов. Рядом с ними я повесил фото моей мамы – увеличенный любительский снимок. Мама на нем молодая, черная челочка ниспадает на огромные, в пол-лица глаза, и смотрят эти глаза вопрошающе, удивленно.

Сделать фото мне помогла Райка Виленская, то есть, виноват, старший сержант запаса Раиса Ярцева. Она попросила бывшего сослуживца, и тот, умелец, сумел превратить старенький снимок в отличный фотопортрет.

Рая минувшим летом окончила филфак и получила назначение – преподавать русский язык и литературу в Ломоносове (так теперь назывался Ораниенбаум). Но тут слегла с инсультом ее мама, Розалия Абрамовна, и Райка захлопотала о переназначении, чтобы остаться в Питере. Ей помог друг покойного мужа, видный профессор-языковед. И теперь Райка стала учительствовать в той школе на Среднем проспекте, которую мы все трое, Оська, она и я, окончили в далеком довоенном тридцать девятом году.

Розалию Абрамовну в больнице подлечили, в ноябре Рая забрала ее домой. Люди с возрастом очень меняются, не так ли? Доктора Розалию Абрамовну не возраст изменил, а болезнь. Ее прежней самоуверенности как не бывало. Похудевшая, с неподвижной левой рукой, она медленно, опираясь на палку и волоча левую ногу, передвигалась по квартире. Рот у нее покосился, речь стала затрудненной.

Когда я навестил их в том ноябре, Рая в кухне пекла сырники, а Розалия Абрамовна в теплом халате дремала в кресле. Я поздоровался, она открыла глаза:

– Дима… доброе утро…

– Уже вечер, Розалия Абрамовна.

– Дима… я хотела… ты знаешь, наверно… что… это.. Генеральная Асма… Амсам…

– Ассамблея?

– Да… что она при… придумала… зачем… это… государство Изра…

– Израиль. – Я вкратце изложил недавнее решение Генеральной Ассамблеи ООН о разделении английской