Балтийская сага - Евгений Львович Войскунский

«Низкопоклонство» – это странное слово пошло гулять по газетам. И еще – «приоритет». Да-да, не ваш Стефенсон, а наши Черепановы изобрели паровоз. И не братья Райт первыми оторвали от земли летающий аппарат, а наш Можайский. Россия – родина всего. А не вы, западные недотепы.

Вот только в головах живучи пережитки капитализма. Так поэтому – идеологические постановления недремлющего ЦК. В сорок шестом одернули писателей, а теперь – музыкантов. Что за неправильную оперу сочинил Мурадели? «Великая дружба» – она, конечно, есть. Но нельзя же забывать, что грузины и осетины были за советскую власть, а вот чеченцы и ингуши – против. Подраспустились композиторы, вот и Шостакович с Прокофьевым сочиняют сплошной формализм вместо напевной народной музыки. А биологи? Они же «морганисты-вейсманисты», пытались подменить передовое мичуринское учение буржуазной лженаукой генетикой. Искали какие-то несуществующие гены – это же идеализм! Вот и получили по зубам от академика Лысенко.

Но главным событием сорок восьмого для Раи и меня был начавшийся в марте матч-турнир на первенство мира. Вы, конечно, помните, что после смерти Алехина в сорок шестом году долго не было чемпиона. Полный раздрай в шахматном мире наконец-то кончился: шестеро самых сильных гроссмейстеров сразятся в матч-турнире. Трое наших – Ботвинник, Смыслов и Керес – и трое западных – Эйве, Решевский и Файн. Но американец Файн отказался, и турнир начался без него – 2 марта в Гааге.

По вечерам я спускался к Райке, мы разбирали партии очередного тура, напечатанные в бюллетене. Ботвинник шел здорово. Райка хвалила его «капабланковский стиль», предсказывала ему победу, да и я так же считал. Мне было жаль Эйве – он проигрывал тур за туром, прямо «мальчик для битья», а ведь самый старший, экс-чемпион. Мы опасались Решевского – этот бывший шахматный вундеркинд играл сильно и шел за Ботвинником с разрывом в одно очко.

Два круга сыграли в Гааге, потом турнир переехал в Москву.

В начале мая распогодилось. Солнце пробилось сквозь плотную облачность, тучи уплыли – стало светло и по-питерски нарядно. По Неве медленно и будто неохотно плыл ладожский лед. На одной из льдин я однажды, возвращаясь с курсов ранним вечером, увидел чайку – она спокойно сидела, как на лодке, и плыла в Финский залив, а может, еще дальше.

В тот вечер я спустился к Райке, чтобы разобрать очередную партию Ботвинник—Керес. Четвертый раз выиграл Ботвинник у своего конкурента – ну и силен Михаил Моисеич! Я бы, точно, ему палец в рот не положил.

Райка открыла дверь и кивнула в сторону кухни:

– Проходи.

Я вошел и – замер. Как князь при виде русалки. За кухонным столиком с чашкой чая в руке сидела Маша.

Ее улыбка – такая, черт дери, знакомая – плыла мне навстречу… и золотое пятнышко в правом глазу…

– Здравствуй, Вадя. – Она поставила чашку и поднялась.

Показалось, что она хочет поцеловаться.

– Привет. – Я шагнул на другую сторону от столика. – У тебя новая прическа?

– Не очень новая. – Маша тронула волосы, волной ниспадавшие до плеч. Белый треугольник лба теперь был закрыт челкой. – А я к Раечке приехала за книгой. Рая по телефону так ее расхвалила – «Волшебник из Гель-Гью». Ты читал?

– Да. Это о Грине. Хорошая книга.

– Ну, вы тут посидите, чай пейте, – сказала Рая. – Я посмотрю, как там мама.

Она стремительно вышла из кухни.

Маша налила мне чай и положила на блюдце квадратик пирога.

– Это с яблочным повидлом, очень вкусно. Ешь. – Она села напротив, всмотрелась в меня. – Ты похудел, Вадя.

– Да, похудел. Но вес у меня прежний.

– Ты, как всегда, с шуточками, – улыбнулась Маша.

– Как поживает Валентина?

– Ой, ты знаешь, она поет! Во дворце культуры Морзавода устроили детский хор, так Валентину взяли, у нее хороший слух, она поет там «Полюшко, поле…».

– Молодчина. А ты все еще на Артремзаводе?

– Нет. Я же теперь с дипломом. Преподаю в школе литературу.

Я кивнул. Откусил от пирога, но неудачно, большая капля повидла шлепнулась на брюки. Я снял ее ложечкой. Я не знал, что сказать Маше. Что-то со мной творилось неладное.

– У тебя на погонах четвертая звездочка. Ты теперь капитан?

– Капитан-лейтенант.

– Поздравляю, Вадя. А Валя стал капитаном. У него большое судно, морской спасатель. Он много плавает.

– Поздравляю, – сказал я.

Мы помолчали. Надо бы откланяться и уйти. Но я сидел и продолжал отхлебывать остывший чай.

– Налить еще? – спросила Маша. И, не дожидаясь ответа, быстро заговорила: – Вадя, я часто думаю о тебе. Вспоминаю – такой кусок жизни мы были с тобой – как ты управляешься с бытом – я чувствую себя виноватой…

– Ты ни в чем не виновата, – сказал я.

– Ничего не могу поделать – живу с чувством вины – подожди, не перебивай – но ведь и ты тоже…

– Что – я тоже?

– На новогоднем концерте во дворце культуры – там Валентина пела в хоре – к нам подошел человек с палочкой – прихрамывал – они с Валей обнялись – воевали в морской пехоте за Ладогой…

– Паша Лысенков?

– Да, Паша, Валя так и назвал – ну вот, курят, вспоминают – и тебя вспомнили – Паша говорит, что еще осенью сорок четвертого узнал, что Валя жив, и сказал тебе – что он жив и возвращен…

В углу кухни висело большое фото – полуразрушенный храм с уцелевшими колоннами, – наверное, Парфенон из Древней Греции – из давно минувшей жизни Михаила Лазаревича, Райкиного отца. Я тупо смотрел на эту фотографию.

– …Что Валя жив и возвращен финнами из плена, – слышал я быстрый, как бы захлебывающийся голос Маши. – В октябре сорок четвертого ты узнал – но мне не сказал – а в мае сорок пятого Валина телеграмма – как удар по голове…

Сколько там колонн?.. Три, четыре, семь…

– Вадя, почему ты молчишь? Почему не сказал мне? Как ты мог… Вадя, ты слышишь? – крикнула она.

– Почему, почему… – Я вскочил, посмотрел ей в широко раскрытые глаза. – Потому что не хотел тебя потерять! Виноват… прости…

Быстро пошел из кухни, в дверях чуть не столкнулся с вошедшей Раей, не ответил на ее оклик, выбежал из квартиры.

Глава двадцать пятая

«Дело кузнецова» – Что это?

Наша лодка возвращалась с учений в базу. Десять суток мы утюжили море. В составе завесы из нескольких лодок, размещенных на предполагаемом курсе условного противника, ходили, ходили на перископной глубине. Ох уж эти долгие, как пустое время, часы… эти сутки ожидания… эта скрытность, которая и есть сущность подводного плавания.

Наконец, обнаружив конвой «синих», устремлялись в атаку. Дважды вздрагивала лодка от мощных вздохов сжатого воздуха, выбрасывающего из аппаратов учебные торпеды. Дважды атаковали «синих», и командир Мещерский приказывал поднять антенну и отправлял руководителю учений радиограммы о произведенных атаках с указанием своего места и элементов движения цели.

Наконец – отбой. В надводном положении возвращаемся в Либаву. Отдохнувшие дизеля поют свою однообразную песню. В октябре Балтика не бывает спокойной,