Люди живут семьями - Анатолий Данильченко

– Не горячитесь, время покажет. И потом, Онисим Ефимович, что это вы произносите «либерализм» как ругательство? Ни к чему такие страхи.

Это было совершенно неожиданным. С каких пор Лабудинский стал терпим к либерализму? Никогда за ним такого не водилось. Он – производственник до корней волос, все остальное его интересовало постольку поскольку, и тут они с Челышевым единомышленники. Да, они разные люди по характеру, по темпераменту, но – единомышленники. И вдруг на тебе, отмочил. Странно и непонятно. Что-то изменилось. Явно что-то изменилось в обкоме, иначе заведующий вел бы себя по-другому.

– Что произошло? – спросил Челышев напрямик. – Я ничего не понимаю.

– Ничего не произошло, – пожал плечами Лабудинский, но, взглянув на Челышева и поняв, что тот не поверил, сказал примирительно: – Не расстраивайтесь, еще ничего страшного не случилось.

– Завтра случится. И, как я вижу, никто этому не сможет помешать.

У Челышева все же хватило выдержки, чтобы не козырять своими старыми заслугами, партийным стажем, заводскими достижениями. Все это известно, само собой понятно, и его горячность выглядела бы смешной.

– Почему же никто не сможет, – произнес заведующий и, поразмыслив с минуту, добавил: – Секретарь сможет.

– Какой? – не понял Челышев.

– Первый. Такие вопросы он сейчас решает сам. – Он поднял глаза с едва заметной смешинкой, дескать, оригинал наш новый секретарь, можно этим и воспользоваться.

– И вы советуете сходить к нему?

– Советую.

В голосе Лабудинского слышались доброжелательность и одобрение, поддержка, хотя он и сказал откровенно, что не хочет вмешиваться в дела райкома. Это кое-как обнадеживало, однако плохо верилось, что с первым так вот, запросто можно встретиться и поговорить. Поговорить предварительно, до заседания, через голову райкома. Другое дело, если решение вынесено и наказанный его оспаривает, жалуется. Но в положении Челышева…

«Точно, перемены есть, – заключил он. – Если уж Лабудинский, осторожный Лабудинский советует идти к первому, то не о чем и гадать».

В приемной долго ждать не пришлось. Челышева на удивление быстро пригласили в кабинет. Секретарь поздоровался за руку, указал на кресло и спросил:

– По какому вопросу?

– По личному.

– Тогда расскажите о себе и о причинах вашего прихода.

Спокойный тон секретаря остудил Челышева, и он без хвастовства, без нажима на личные заслуги пересказал ему свою биографию – без подробностей, ясно и четко, как в листке для отдела кадров. Только о сосновском периоде, о восстановлении завода позволил себе более пространный рассказ. Но это и понятно, персональное дело в райкоме касалось последних лет его директорствования.

Секретарь слушал, не перебивая, внимательно, всем своим видом располагая к откровенности. Был он уже не молод – за пятьдесят, но поджар, подтянут, в сугубо штатском костюме и при галстуке.

«Никак мода новая? – подумалось Челышеву с каким-то непонятным чувством – то ли с неприязнью, то ли с огорчением. – Быстро, однако…»

Еще совсем недавно была мода на кителя полувоенного образца. Строго, скромно, без излишеств. Это было во вкусе Челышева.

– И в чем вас упрекают? – спросил секретарь.

– Если бы только упрекали, а то обвиняют, – прогудел Челышев с обидой в голосе. – Ни в чем серьезном, как я понимаю. В стиле работы, в побочном, та-аскать. – И он скептически ухмыльнулся.

Секретарь окинул его любопытным взглядом, записал что-то в блокнот и произнес:

– Решение бюро утверждать будем мы. Разберемся во всем объективно. Если товарищи ошибутся – поправим. – Он еще раз посмотрел Челышеву прямо в глаза и добавил: – А стиль, товарищ Челышев, это не побочное. Это весьма серьезно. Учтите.

Последние слова не оставили никаких надежд. Значит, бюро состоится и решение вряд ли станут отменять. Да, отменять не станут, если стиль для секретаря – дело «весьма серьезное». Лабудинский оказался прав в своих предположениях.

В подавленном состоянии он вышел на улицу, забрался в кабину машины и прохрипел сдавленным голосом:

– В Сосновку.

Почему сказал «в Сосновку», а не, как обычно, «домой», он так и не понял. Вырвалось непроизвольно.

За всю дорогу Челышев не произнес ни слова. Он тупо глядел вперед, на разбитый лесной шлях, пытался собрать воедино свои мысли, прийти к какому-то решению и не мог. Было ясно лишь одно: в жизни наступают перемены – резкие, неожиданные, пугающие своей новизной. По существу, они уже начались. И дело тут вовсе не в новом секретаре райкома, не в новом человеке, а в том духе, который он принес с собой. Подвергалось сомнению все, во что верил Челышев безоговорочно, безоглядно, считал незыблемым, единственно правильным, непорочным до святости. Заколебались сами жизненные основы – его, челышевские, основы, – и это страшило.

Лихо, едва прикасаясь пальцами к смолисто-черной баранке, вел машину Никола, напуская на себя равнодушный, непроницаемый вид. За многие годы он выучился с первого взгляда улавливать настроение директора и хорошо знал, когда можно побалагурить, когда следует помолчать. Сейчас он помалкивал, будто не замечая хмурого Челышева, однако на ухабах мягко притормаживал, старательно объезжая рытвины, и тогда его, казалось, ленивые пальцы становились цепкими и пружинистыми.

Не доезжая метров четыреста до Сосновки, Челышеву вдруг захотелось остаться одному. Совсем одному. В тишине.

– Тормозни-ка, пройдусь.

Закуривая, он выждал, пока осядет взбитая колесами дорожная пыль, и неторопливо зашагал к поселку. Машина уже скрылась за поворотом, оставив на минуту в окружающем лесу надсадное гудение своего изношенного мотора. Но вскоре и эти звуки растаяли вдали улетающим эхом. И сразу же появились новые звуки: торопливый и звонкий стук дятла, пересвист пичуг, шум леса. Даже не шум – дыхание. Затяжное, ровное и глубокое дыхание, по которому только и можно было определить, что там, над лесом, в синей вышине, могучими волнами перекатывается ветер.

Который год ездит Челышев по этому шляху, и ни разу не пришло ему в голову остановиться, вдохнуть лесной прохлады, оглядеться и увидеть, что рядом со скрежетом лебедок и лязгом вагонеток существует другой мир – несуетный и бесконечно ласковый. Он бывал в лесу и не видел леса. Он постоянно, минута за минутой, день за днем, год за годом, жил единственными лишь мыслями – о заводе, одними заботами – заводскими. Он мерил шагами поселок, карьеры, цеха, матерщинил, горевал при неудачах, радовался успехам, но даже и не предполагал, что можно радоваться лесной прохладе, чистому воздуху, стуку дятла.

– Птички-ласточки… Сентименты, понимаешь! – проворчал он сердито, однако новое, смутное, еще не оформившееся чувство тревожило его, не покидало до самого поселка.

На краю леса Челышев остановился. Здесь начинались владения завода. Его завода. От погрузочной площадки доносились лязгающие звуки устанавливаемой на строго