Даурия - Константин Федорович Седых

Шильников выругал их и сказал, что раз они не хотят выдавать комиссаров, то все будут осуждены на расстрел. Тогда Тимофей Косых выступил вперед и заявил:

– Я был выборным командиром четвертой сотни Второго Аргунского полка.

– Ага, очень приятно… А кто тебя выбирал на твою должность?

– Казаки.

– Какие такие казаки?

– Казаки четвертой сотни.

– Да как ты смеешь, негодяй, называть их казаками? Это изменники казачества, слуги большевистских комиссаров, а не казаки. Казаки были и есть у атамана Семенова, а в Красной гвардии их не было! Там были только предатели родины.

– Родины мы не предавали, мы защищали ее, находясь на службе у законного правительства! – крикнул Тимофей. – Родиной торгуют те, кто служит японцам…

– Молчать!.. – заорал Шильников. – За оскорбление атамана будешь расстрелян… Увести эту сволочь! – скомандовал он конвойным.

Тимофея схватили и вывели.

– Подсудимый Муратов! – вызвал Шильников.

Федот выступил вперед.

– Ты кто такой?

– Муратов, Федот Елизарьевич, казак Орловской ста ницы.

– Разбойник, а не казак!

– Врешь, ваше превосходительство, я был и буду казаком.

– А я говорю – разбойник, подлец, красная сволочь!

– Сам ты сволочь! – взъярился Федот.

– Расстрел… Вывести и этого! – красный от бешенства, прокричал Шильников.

На Федота навалились человек шесть конвойных и повели из класса.

Следующим допрашивался Роман. Шильников насмешливо спросил его:

– Тоже казаком себя считаешь?

– Да.

– Доброволец или мобилизованный?

– Доброволец.

– Помощник Лазо, Улыбин, это не ты?

– Нет. Это мой дядя.

– Все ясно, господа? – обратился Шильников к атаману и войсковому старшине, а потом сказал Роману: – Будешь расстрелян, сучий племянничек. Увести его…

«Вот и конец», – думал Роман, когда его уводили в сарай, и от этой мысли навалилась на его сердце тяжелая ледяная глыба. В сарае он сразу же грузно опустился на землю и стал палочкой бессмысленно чертить по земле. Но такое оцепенение продолжалось недолго. Огромным усилием воли он заставил себя встряхнуться и, стараясь держаться спокойно, сказал Федоту:

– Давай напоследок закурим. Наверно, сейчас поведут…

– Ну и характер, паря, у тебя, – недовольно качнул чубатой головой Федот, – опять замогильным голосом запел. А ты не верь, что тебя убьют, до самого конца не верь! Умирай, а не верь, что тебя убить могут. В меня вот пока пять пуль не влепят, ни за что не поверю, что я погиб.

Слышавший это Тимофей подсел к Роману, дружески обнял его:

– Правильно, брат, Федот толкует. Это по-нашему. Ты держись давай. Вот послушай-ка, что я надумал…

* * *

Когда стемнело, пленных повели на расстрел. Разбив на группы по пять человек, всем им скрутили руки за спину. Тимофей, Роман и Федот были связаны одной веревкой с двумя орловскими фронтовиками.

На выходе из станицы Роман почувствовал, что кто-то развязывает ему руки. Оказывается, богатырь Федот уже успел освободиться от своей петли и теперь старался освободить Романа. Минуты через две петля ослабла. Роман выкрутил из нее руки и, не выпуская веревки, помог освободиться шагавшему справа от него Тимофею. Так освободилась от пут вся пятерка и, ничем не выдавая своего волнения, шагала дальше, по-прежнему держа за спиной веревку. По молчаливому согласию положились они теперь целиком на Тимофея, как на старшего, и ждали от него какого-нибудь сигнала.

– Встреча за речкой, у сопки, – нагнувшись к Роману, шепнул Тимофей.

Роман кивнул головой. Примерно в версте от станицы пленных согнали с дороги в сторону. Подвели к кустам, окружили стеной штыков. Тотчас же отделили от них две пятерки и повели одну направо, другую налево. Скоро раздался залп, затем второй, послышались стоны, чей-то предсмертный хрип, и затем хлопнул добивший кого-то выстрел.

Романа била мелкая, колючая дрожь. Тимофей качнулся к нему, шепнул:

– Жди команду… Уйдем…

К ним подошли конвойные и, подгоняя прикладами, погнали налево к реке. Провели мимо шеренги расстреливающих и скомандовали: «Стой!» И только стали отходить от них, как Тимофей выдохнул долгожданное: «Беги!» Вся пятерка бросилась в разные стороны. Вдогонку им забухали беспорядочные выстрелы, раздалась громкая ругань.

Роман, низко пригнувшись, бежал под бугор к реке. Упал, поднялся, скатился с высокого берега вниз и бросился в воду. Над головой его свистели пули, но все существо его ликовало, потрясенное одной мыслью: «Ушли!.. Ушли!..»

К берегу подбежали преследующие и, услыхав плеск воды, стали стрелять в темноту наугад. Одна из пуль высекла искры из прибрежной гальки перед самыми глазами Романа. Через минуту он был в темных кустах, радостно пахнувших зеленью, росой, жизнью.

Уже светало, когда он очутился у подошвы той сопки, которую Тимофей назначил для сбора. Северный склон сопки зарос густым невысоким леском. Войдя в лесок, Роман остановился и только тогда услыхал свое тяжелое, неравномерное, как у запаленной лошади, дыхание. Чтобы успокоиться, пошел шагом и затем прилег под одну из берез.

Скоро он услыхал хруст сучьев и шорох листьев. Кто-то шел по леску, заплетаясь ногами, тяжело дыша. Роман бросился навстречу и увидел Федота, который нес на плече Тимофея. По тому, как безжизненно мотались руки Тимофея за спиной у Федота, Роман понял все.

Федот бережно опустил свою тяжелую ношу к ногам Романа, сказал:

– Зацепила его пуля, когда уж мы думали, что спаслись.

Роман присел, расстегнул гимнастерку Тимофея, припал ухом к сердцу и, не уловив биения, медленно поднялся. По щекам его текли слезы, губы дрожали и дергались.

– Мертвый он… – сказал Роман.

– Да быть того не может! – Федот принялся трясти Тимофея за плечо, кричать: – Тимофей!.. Ты слышишь меня? Тимофей, да очнись же!..

Поняв, что Тимофей никогда не очнется, Федот поднялся, окинул тяжелым взглядом лес, и сопки, и алое небо вдали, а потом погрозил кулаком в ту сторону, где виднелась станица, и с злобным придыханием сказал:

– Гады! Кровью заплатите за него!

Роман сомкнул ледяные веки на широко раскрытых затуманенных глазах своего друга и за неимением пятаков положил на них два желтых камешка. И когда убрал их, лицо Тимофея стало спокойным и строгим.

19

От поваленной бурей лиственницы отломил Федот пару крепких сучьев. Этими сучьями и принялись они копать могилу. Лесная земля была мягка, податлива, и только корни деревьев, то и дело встречавшиеся в сырых ее недрах, досаждали в работе. Они с ожесточением рвали мохнатые плети корней и тяжело дышали. Скоро руки их были сплошь в кровавых ссадинах.

Солнце уже сильно припекало, когда могила была готова. Глинистое дно ее устлали они сухими листьями и хвоей. Затем подошли к Тимофею и присели возле него, молча прощаясь со своим командиром, первым большевиком Мунгаловского поселка. А потом по очереди поцеловали его в смуглый