Три раны - Палома Санчес-Гарника

меня всегда было в синяках и кровоподтеках. Я привыкла к физической боли от побоев, но жестокость этой женщины была для меня невыносимой, – Тереса на мгновение умолкла, видимо, снова переживая болезненные воспоминания. Потом вздохнула и продолжила: – В церкви Святой Варвары я находила покой, которого мне не хватало дома. Все семь лет жизни с первым мужем моим единственным утешением была вера, возможность молиться в одиночестве в церкви позволяла мне набраться сил, чтобы прожить еще день. А потом, где-то в эти же даты, но в 1947 году, все изменилось. Стоял сильный мороз и шел легкий снег. Я вышла из подъезда и увидела ее, прячущуюся за углом. Сначала я ее не признала. Потом мы встретились взглядами ровно настолько, чтобы я поняла, кто это, но ни одна из нас не сделала попытки подойти к другой. Я продолжила идти как ни в чем не бывало. Дошла до церкви и вошла в холодный неф. Как и всегда, села в уголке, подальше от чужих взглядов. Немного времени спустя я почувствовала, что она рядом. Шепотом, делая вид, что читает молитву, она сказала, что ее выпустили и что она уезжает из Испании. Уезжает тайком, потому что у нее отобрали документы и она очень боится. Она хотела повидать меня в последний раз, чтобы попрощаться и поблагодарить за все, что я для нее сделала: мои письма и передачи с одеждой и едой помогли ей выжить. Не раздумывая, словно мысль эта все время зрела у меня в голове, я сказала, что поеду с ней. «Я должна ехать прямо сейчас, – растерянно ответила она. – Меня ждут у рынка “Латина”. Мне должен помочь человек, о котором я знаю только, что все зовут его Крысой». – «Пожалуйста, Луиса, позволь мне пойти с тобой». Моя настойчивость так ее удивила, что она даже повернула ко мне голову, чтобы посмотреть на меня. Я ответила ей взглядом. Затем мы осторожно огляделись по сторонам, чтобы убедиться, что никто не подглядывает за нашей странной молитвой. «Я не могу тебя ждать, – сказала Луиса. – Я уезжаю прямо сейчас, я зашла попрощаться, потому что ты была добра ко мне». Я посмотрела ей в глаза и шепотом сказала, что ей не придется меня ждать, потому что я уезжаю с ней. Вот так просто – или наоборот сложно – все и вышло. Прямо в том, что было на мне (хорошее пальто, немного денег в сумочке, какие-то драгоценности: золотая брошка, сережки, часы, браслет и обручальное кольцо, которые впоследствии превратились в деньги), не взяв с собой ничего, кроме страстного желания сбежать и оставить за спиной полное разочарований прошлое, я, как собачка, пошла за Луисой Солой по ледяным улицам Мадрида (держась на расстоянии нескольких метров от нее) до места встречи с ее контактом, которого совершенно не обрадовало мое незапланированное появление. Переубедить его смогли только мои жемчужные сережки, которые он презрительно засунул в карман своих штанов. Мы сели на грузовой поезд до Барселоны. Я ехала на ящиках с овощами. Благодаря этому с едой в дороге у нас проблем не было. В Барселоне нас посадили в грузовик со свиньями, ехавший до Жироны. У меня до сих пор стоит в носу запах свиного навоза. В Жироне к нам присоединилось трое мужчин, также планировавших тайно выехать из страны. Мы перешли границу в горах пешком, без еды и только с тем, что было при нас. Эта дорога стоила мне двух пальцев на правой ноге, я их отморозила.

– Но вы сказали, что у вас был сын от Хорхе Велы. Вы бросили его?

Она посмотрела на меня и пожала плечами.

– Вам, наверное, это покажется странным, но я никогда не считала, что бросила сына. На самом деле, я только родила его, он не принадлежал мне как матери. Я не смогла бы взять его с собой, но не думайте, что меня это сильно заботило. Пока я продиралась через снега следом за мужчинами, прокладывавшими нам путь в этой непроходимой белой пустыне, я думала о том, что ждет его дальше. Ему было пять лет, и он вышел весь в отца. Стараниями Хорхе и его родителей мальчик вырос настоящим тираном, самоуверенным и тупым. Он был моим ребенком, и я должна была любить его, но столько в нем напоминало Хорхе, что, следует признаться, мне сложно было это делать.

В комнату вошел Мигель с подносом в руках, и Тереса замолкла. Я поднялся было помочь, но Мигель жестом велел мне сесть. Расставив дымящийся кофе на столике, он удалился.

– Потом с нами было всякое, вспоминать не хочется, уж поверьте. Луиса осталась в Париже. Я никогда больше не слышала о ней, но всегда помнила. Каждый день моей жизни я просыпалась с мыслью о ней в моем сердце, и вот что я вам скажу: эта женщина могла бы сделать моего брата счастливым, – Тереса спокойно и протяжно вздохнула. Время вокруг словно застыло, превратившись в подобие лимба. – Что же до меня, то через три месяца после побега из Мадрида я оказалась в Нью-Йорке. Он произвел на меня такое впечатление, что изменил навсегда. Невероятное чувство свободы после стольких лет страха, необходимости ходить с опущенной головой, бежать от всего, постоянно оглядываться, страха сказать или услышать что-то не то. Уверяю вас, я ни на секунду не раскаялась в решении, принятом тем утром в церкви Святой Варвары. Я всегда была уверена, что именно Святая Варвара наставила меня на путь истинный, велев бежать.

После целого ряда попыток мне удалось связаться с Артуро. Сначала я думала, что он в Мексике. Именно там он осел в первый год изгнания, но поиски работы привели его в Буэнос-Айрес, где он устроился преподавателем в престижный университет. У меня не было от него ни весточки. Я даже не смогла с ним попрощаться. 30 ноября 1939 года его арестовали прямо в мансарде и бросили в тюрьму. И с этого момента началось мое восхождение на Голгофу в попытках вытащить его из застенков. У меня ничего не получалось, потому что моей жизнью за меня уже распорядились другие. Несколько недель я день за днем посещала его в тюрьме, видя, как он тает прямо на глазах. Я умоляла и унижалась перед своей семьей и перед Хорхе Велой. И тогда фалангист сделал мне такое предложение: если я соглашусь выйти за него замуж, на следующий же день Артуро Эрральде покинет Испанию и отправится в пожизненное изгнание. У меня не было другого выхода, кроме как