Этих дней не смолкнет слава! - Юрий Павлович Герман

быть, в этих боях и возникла уверенность, что человек способен одолеть любую, самую невероятную трудность, если только он упорен до конца и все свои силы умеет направить на достижение цели. Такая уверенность не покидала Николая Островского до последних его дней.

Под Новоград-Волынском в коротком перерыве между частыми атаками разведчику Коле Островскому пришлось стать и подрывником. Чтобы помешать действиям врага, красное командование решило уничтожить мост через реку. Под мостом была заложена взрывчатка — тяжелые банки динамита.

— Разрешите, я подожгу, — попросил Коля командира.

«А ты справишься? — хотел спросить командир. — Тут ведь на секунду замешкаться, — так беды не миновать», но глаза его встретили веселый, горящий взгляд черных Колиных глаз, и он не спросил ничего. Зачем спрашивать? Командир хорошо знал Островского, — на него можно было положиться.

Через несколько минут Коля спокойно поджег взрывной шнур под мостом и пригнувшись побежал к своим.

— Порядок! — сказал он, прыгая в укрытие. И вслед за этим огонь вырвался из-под моста; полетели в небо расщепленные бревна; земля содрогнулась от тяжелого удара.

А вскоре конники снова бросились в атаку.

Такой была боевая жизнь — атаки, походы, перестрелки. Коля Островский был в строю атакующих и тогда, когда разорвавшийся рядом снаряд выбросил его из седла. Молодой боец очнулся на мостовой только что занятого города. Жестоко болела ушибленная о камни спина. Вся дальнейшая жизнь Николая Островского изменилась из-за этого удара, но тогда он на него и внимания не обратил. Влез в седло и поехал догонять ушедшую вперед часть.

В бою подо Львовом взрыв вражеского снаряда снова выбил Колю из седла. Теперь молодой боец уже не смог сам подняться. Он был тяжело ранен осколками в голову и живот.

Два месяца пролежал Островский в госпитале. Заботливые руки врачей выходили его, но полностью восстановить здоровье не смогли. Осколок снаряда, попавший в голову, повредил зрение. Правый глаз Николая казался таким же, как левый, но этот глаз не видел ничего.

— Воевал ты хорошо, — сказали Островскому, — теперь для тебя война кончилась. Надо жить поспокойнее, — ведь ты инвалид.

Этому инвалиду едва исполнилось 16 лет, и он меньше всего хотел для себя спокойной жизни.

Коля Островский стал в армии комсомольцем, вожаком молодежи. Таким он и остался, возвратясь домой. Он скрывал от всех, как подорвано его здоровье. Он выбирал себе самое трудное и опасное дело. Несколько раз тяжелые недуги сваливали его. К последствиям ранений добавились тиф, жестокий ревматизм. Он ведь не щадил себя, не берег. И каждый раз, едва встав на ноги, он снова с головой уходил в работу. Ему хотелось как можно больше сделать, как можно больше узнать.

Несчастье произошло, когда секретарю окружного комитета комсомола Николаю Островскому было 20 лет. Он очень изменился к этому времени, стал зрелым коммунистом. Его любознательный ум развился и окреп. Островский был все таким же веселым, горячим парнем, но знания, опыт, твердость характера выделяли его из среды сверстников.

И тут-то болезнь окончательно свалила его с ног. Сказалось все перенесенное Николаем, особенно повреждение позвоночника, удар спиной о камни, на который он и внимания не обратил в горячке боев.

Спина, а за ней ноги и все тело постепенно теряли подвижность, суставы действовали все хуже. Все чаще становились приступы мучительных болей.

Скрыть недуг от окружающих было уже невозможно. Товарищи Николая забили тревогу. Его направили на лечение к лучшим специалистам страны. Все было испробовано — операции, грязевые ванны, всевозможные процедуры, лекарства, южный воздух и солнце.

Шли долгие месяцы, годы. Островский, даже прикованный к постели, активно участвовал в делах комсомола, в жизни страны. У него собирались молодые товарищи, и он с ними занимался, делясь знаниями, накопленными за годы работы и учебы. Он разъяснял окружающим события, происходящие в мире, решения партии. И сам читал, учился с такой жадной настойчивостью, которая изумляла даже здоровых людей. Библиотекари жаловались, что для этого читателя не напасешься книг. Каждый день он прочитывал несколько томов.

Но враг — болезнь — продолжал наступать. Боли становились все мучительнее. Тело совсем перестало повиноваться ему, единственный глаз видел все хуже и, наконец, зрение померкло, — пришла слепота.

Изможденный, болезненно бледный человек с неподвижными глазами, заострившимися чертами лица лежал на койке. Казалось, последние искры жизни вот-вот оставят истерзанное болезнью тело.

«Физически потерял почти все, остались только непотухающая энергия молодости и страстное желание быть чем-нибудь полезным своей партии, своему классу», — говорил Островский. И он показал на деле, что могут совершить эта энергия, это желание.

Слепой и парализованный, он взялся за огромный труд — решил написать книгу о молодом поколении революции, о поколении, к которому сам принадлежал.

Тело не слушалось его, но кисти рук еще сохраняли подвижность. Он мог держать карандаш в пальцах, мог двигать им. Бумагу он не видел; но, чтобы писать, — не обязательно видеть, — говорил Николай. Папка с белыми листами лежала на поднятых коленях больного, накрытая сверху транспарантом — куском картона с прямыми прорезями. В этих прорезях Островский и писал, не беспокоясь, что одна строчка налезет на другую.

А если можно было, он диктовал своим близким, товарищам, которых у Островского всегда было много. Но самый прилежный секретарь-доброволец уставал писать под его диктовку. Островский не давал себе пощады. Его напряженный рабочий день длился 12―13 часов, а то и больше.

— У меня мало времени, я должен спешить, — говорил Николай.

Почувствовав, что уставшему товарищу становится трудно от долгой работы, он отпускал его и снова писал по транспаранту.

До болезни он никогда не занимался литературным трудом. Он не был уверен, что сумеет написать так, как хотелось бы, — ярко, увлекательно, живо, но он вкладывал в работу всю свою волю, все свое безграничное упорство.

Страница за страницей развивалась повесть о рабочем пареньке Павке Корчагине и его друзьях. Собственная юность снова оживала перед Островским, и он писал о ней, писал о том, что сам видел, что сам делал, что пережил. Это была книга о том, как крепли и становились героями молодые бойцы революции. Островский назвал ее «Как закалялась сталь».

Когда первая часть книги была написана, Островский отдал ее в издательство и в журнал. Он чувствовал, что