Фаворит. Том 2. Его Таврида - Валентин Саввич Пикуль

– Потаскай ты, брат! Руки оттянула, пудовая…

Другой адъютант носил за ним поднос с клюквою, которую Потемкин и поедал время от времени полными горстями. Молдаванская зала, вмещавшая пять тысяч человек, освещалась игрою света «кулибинских» фонарей. Механические куранты исполняли мелодии Гайдна, Моцарта, Глюка и Сальери. Под куполом дворца висели громадные люстры из черного хрусталя, внутри которых тоже были укрыты музыкальные куранты.

– Где ты взял их? – спросила Екатерина.

– Это еще от герцогини Кингстон, покойной…

При появлении Екатерины звучно пропели валторны, бал открылся торжественным и величавым полонезом.

– Опять танцы-шманцы, – сморщилась императрица. – А по мне лучше – пусть уж пляшут вприсядку.

Потемкин хлопнул в ладоши, и французский танцор Пик исполнил для нее соло (теперь он владел усадьбою в Павловске, где одна улица так и называлась – Пиковая).

– А хорош бес! – сказала Екатерина, плотоядно наблюдая за его телесными «позитурами».

Потемкин провел ее в гостиную, украшенную громадными гобеленами на библейскую тему из истории Мардохея и Амана: под первым подразумевалась добродетель мирская, Аман же олицетворял Зубовых с их клеветой и завистью, – эта символика, императрице понятная, удовольствия ей не доставила.

Садясь за стол, она произнесла слишком громко:

– Мое внимание к тебе, светлейший, прямо доказывает, как мало верю я напраслинам, на тебя возводимым. Но если приехал ты «зубы» рвать, так потерпи: сами вывалятся. На что тебе мучения от зубодеров терпеть?

– Не болят зубы у меня… не болят, – ответил Потемкин. – А приехал красотою жены почтмейстера Вакселя подивиться. Да, хороша жена у Вакселя… хороша!

Ужин был подан к полуночи, а в половине первого императрица стала проявлять нетерпение, торопясь вернуться в Зимний дворец, где ее ожидал молодой фаворит. Перед тем как сесть в карету, Екатерина сказала Потемкину:

– Благодарна тебе за этот прощальный вечер…

И тут он понял, что его все-таки победили!

* * *

Летом русские войска штурмом овладели Анапой, множество пленных обоего пола Потемкин распорядился отправить в Тавриду на постоянное жительство; среди пленных оказался и вредоносный имам Мансур; его заточили в Шлиссельбургскую крепость, где он зарезал часового, пытаясь убежать в лес, но был схвачен… Потемкин повелел:

– Заковать в железа, и пусть в них сдохнет!

Столичные «Ведомости», сообщавшие даже о скромных свадьбах и поминках, ни единым словом не помянули Таврические торжества – Зубов запретил! Потемкин погрузился в уныние, толковал сны, гадал на картах, решений не возникало… Попов раньше всех осознал опасность его положения: пока светлейший в Петербурге, он с каждым днем все больше слабеет, униженный собственным бессилием.

– Вам, – разумно доказывал он, – следует как можно скорее вернуться на войну. Пока флот и армия с вами, ваша светлость остаетесь могучи, с вами вынуждены считаться.

Императрица явно тяготилась пребыванием Потемкина в столице, но светлейший не такова персона, которой можно сказать: лошади поданы! Намеков он не принимал. Не было и такого героя, который бы рискнул объявить ему об отъезде.

– Незваный гость хуже татарина, – говорил Платон Зубов императрице. – До чего же назойлив… Я, матушка, как он уедет, золотую ванну себе заберу. Можно?

– Да уж, конечно, друг мой.

– И люстры из черного хрусталя.

– Снимем и люстры…

В июне состоялась битва при Мачине, князь Репнин разбил турок, и – назло Потемкину! в пику Суворову! – при дворе прогремели безудержные дифирамбы полководческим и дипломатическим талантам князя Николая Васильевича.

– Вот каков! – рассуждали придворные. – Пришел. Увидел. Победил. И турки сразу перемирия возжелали…

Екатерина сама взяла на себя тяжкий труд – выпроводить Потемкина из столицы. Она застала его подавленным, размякшим, жалким. Он не возражал, с кротостью младенца, которого отсылают спать, безропотно покорился.

– Прощай, Катя, – было им сказано.

– И ты прощай, – отвечала она…

Попов настойчиво зудел над ухом Потемкина:

– Едем же, едем! – Он с умом толковал, что императрица спешит заключить мир с Турцией не потому, что цели войны уже достигнуты. – Нет, Зубовы торопят ее с заключением мира, после которого власть над армией и флотом Черноморским будет потеряна вами сразу… А потому – едем же, едем!

Перед отъездом Потемкин ужинал в доме придворного банкира барона Ричарда Сутерланда, который спросил его, когда он вернет ему долги. Потемкин ответил:

– На том свете за все рассчитаемся…

– Лошади поданы! – объявил Попов.

Потемкин грузно поднялся из-за стола:

– Лошади – не люди: они ждать не могут…

24 июля 1791 года он навсегда оставил Петербург.

…«Все утверждают, – писал современник, – ему был дан Зубовым медленно умерщвляющий яд. Банкир Сутерланд… умер в Петербурге в тот же день, тот же час и чувствуя такую же тоску, какую князь Потемкин чувствовал, умирая среди степи…»

– Так ему и надо! – говорил Платон Зубов, отравивший князя Таврического под музыку гимна «Гром победы, раздавайся…».

16. Гром победы, раздавайся!

Всю дорогу от Петербурга он перехватывал встречных курьеров, спешащих в столицу, взламывал печати на их сумках, вскрывал почту. Его расстроило известие из Триеста: в Средиземном море турки уничтожили флотилию славного Ламбро Каччиони; греческих патриотов теперь казнили нещадно.

– Если и Каччиони схватили, – сказал Потемкин, – не миновать ему смерти жестокой, на колу сидя…

Потемкин молился в храмах сельских, палил свечи перед иконами. Однажды, выйдя из церкви, велел подавать карету, в ожидании которой и присел на повозку, согнувшись от боли. Василий Степанович Попов просил его сойти на землю.

– А что? Разве я сел не в свои сани?

– Не в свои. Сойдите, ваша светлость…

Только сейчас Потемкин заметил, что сидит на кладбищенских дрогах, приехавших за покойником после отпевания.

– Видать, судьба… – ответил он равнодушно.

Наконец-то ему попался курьер от князя Репнина, и этот курьер ни за что не хотел отдавать свою сумку.

– Дай! – выхватил ее князь Потемкин.

Секретные пакеты рвал наискось, пальцы тряслись. Из бумаг выяснилось: князь Репнин, ободренный победою при Мачине, уже подписал с визирем Юсуф-Коджою прилиминарные статьи мирного договора. Потемкин вмиг потускнел лицом:

– Без меня? За моей спиной? Вот они каковы…

Часть бумаг оставил при себе, остальные запихнул в сумку курьера, велел ехать дальше, но тут же сказал:

– Репнин только надломил рог султанского полумесяца, а мне нужно видеть его переломленным… Это еще не война! Это еще не мир! Я подпишу свой мир – на берегах Босфора, у подножия храма Софии, в Царьграде. Не успокоюсь, не умру, пока не увижу свободными валахов, болгар и эллинов … Сейчас же слать гонцов в Севастополь, чтобы Ушаков искал неприятеля и бил крепче!

Чернигов встретил его колокольным благовестом, тонкий музыкальный слух Потемкина безошибочно выделил в перезвонах отдельное звучание могучего колокола церкви Иоанна Богослова:

– Чаю, пудов на шестьсот будет. Век