Пылать мне ярко - Молли Эйткен

Я просыпаюсь, и во рту стоит такой привкус, будто я укусила нож. Руки мужа гладят мою шею, нежно сжимают, стискивают. Он знает, что я не хотела брать на себя это бремя и становиться ее матерью. Это предательство по отношению к ней, этот стыд просочились наружу, и даже он при всей своей черствости понял, что именно я виновата в смерти нашей дочери.

Я не сопротивляюсь его пальцам, прежде ласковым, а теперь грубым. Я лежу неподвижно, широко раскрыв глаза, глядя на его тень в свете лампы. Мне думается, что именно так и умерла моя мать – когда руки отца крепко сжались вокруг ее горла. Я думаю о Уилле, о его мертвой сестре, и отпихиваю мужа. Впиваюсь ногтями ему в лицо, отталкивая изо всей силы, и он отпускает меня, слезает. А я, задыхаясь, мечусь, пытаясь в темноте схватиться за что-нибудь, за что угодно.

Наконец я замираю, и мне кажется, что мой муж плачет.

Плач

Песнь трех матерей

Она лежит на камне; лики демонов

Ей снятся в леденящих душу снах.

Их грешный танец, поцелуи, смех

Ее к раскаянию не толкают,

Но она плачет, преклонив колени,

И страстно оставляет поцелуи

На дьявольских устах – чтобы спастись

От праведного пламени святого,

Карающего. Но ее слова

Не смогут от проклятья защитить.

Ни запертые двери, ни цветы

Рябины не спасут росток живой

Внутри ее поганого дитя.

Во сне она сжимает свой кошель,

Сокровища и зелье, но когда

Она проснется, то поймет: конец.

Она уже горит.

Август, 1294

Поздний вечер. Сад устлан травой и колючками, заглушающими остальные растения. Побеги гороха не тянутся к небу, а лежат на земле, капуста превратилась в дикие густые заросли. Я ковыряю землю пальцем ноги, прорезаю ее ногтем. По тропинке мчится Роджер, его плащ цепляется за травы, в воздухе разливается аромат майорана и розмарина.

– Алиса.

Он берет меня за руку и ведет прочь от постоялого двора, останавливаясь уже под рябиной. От него пахнет дорогой и небом. День перетекает в сумерки, но еще не темнеет. Кажется, все движется к своему концу.

– В детстве, – говорю я, – я мечтала о лесе. Теперь вообще ни о чем не мечтаю. И ее я не спрашивала о мечтах. Но ее глаза сами бы рассказали мне, если бы я смотрела в них достаточно долго. Ох, эти глаза. Если бы ты женился на мне, она бы никогда не родилась. Она бы не умерла.

Он обнимает меня. Я льну к нему, вдыхаю его тепло, прижимаюсь щекой к крепкой груди.

– Не двигайся, – прошу я.

Я кладу руку себе на живот. Он пуст, так пуст, как не бывал никогда – обвисший, рыхлый, бесполезный. За стенами сада сверкает молния. Я кожей чувствую, как она разрывает лес, раскалывает деревья, и их обломки горят.

Я стаскиваю с головы платок.

– Не надо, – говорит он очень грустным тоном.

Я расплетаю косы, расправляю волосы пальцами. Они развеваются, достают почти до колен. Он стоит, смотрит, смотрит на мои волосы, которые в наступающем мраке кажутся темными, но он должен знать, что на самом деле они рыжие. Я жду очередной вспышки молнии, которая осветила бы меня, но ее все нет, и волосы вымокли и потемнели от воды. Слишком поздно, он не увидит.

– Пожалуйста. – Не знаю, кто это произносит – он или я. Знаю только, что он не хочет меня, никогда не хотел. Я стою и смотрю, как он расплывчатой тенью уходит прочь, а я ловлю ртом воздух, будто пытаясь сделать последний вдох, и пока я пытаюсь вздохнуть, пока паника нарастает и отступает – я жива. Своей борьбой я приветствую смерть. В смерти не будет ничего – или целых два момента, которые лучше, чем ничего: моя мать; моя дочь.

✣ ✣ ✣

Ночью, на кухне, я отрезаю себе волосы мясным ножом.

Война

– У нас болят животы.

– Самовлюбленные ублюдки. Почему лорды вечно недовольны? В деньгах купаются, а нас заставляют воевать друг с другом, чтобы их мошна наполнилась до отказа.

– Мы для вас стараемся, дорогие наши крестьяне. Запомните: мы поступаем исключительно в интересах Ирландии.

– Вы что, не слышите? Мы умираем с голоду.

– Теперь еще и гэлы напали. Мы хотим просто жить, но, видимо, для наших лордов это чрезмерное пожелание.

– Нам не нравится ваш тон. Вы что, не понимаете, что каждому из вас легко найти замену?

– Мы хотели только накормить своих детей. Мы хотели только свободы. Вы не оставили нам выбора. Мы всех вас убьем. Или умрем, пытаясь это сделать.

Июль, 1295

Я могла бы и знать, что луг никогда не молчит. Нет – он полон звуков лета, стрекота кузнечиков, блеяния овец и шума реки. Я чувствую, как жжется крапива, как жалит оса, как мягко шевелятся лепестки ирисов. Я стою на берегу, окунаю в воду ивовую веточку. У ног моих покачивается наперстянка, деликатно придерживая свой яд. Надо мною в воздухе что-то движется – это бесшумно пролетающая птица бьет крылом. Пара ворон пытается сесть на ветки боярышника и с криком взмывает обратно в небо, наткнувшись на колючки.

Небо налито зноем. Я дрожу от странного и страшного предчувствия. У дороги вспыхивает свет, проносится через луг, надо мной, над рекой – и исчезает. Я слышу ветер еще до того, как он касается меня. Воздух кажется сладким и хрустким, меня резко обдает внезапным дождем. Сумка горячо бьет по ногам. Кожа зудит. Вокруг пахнет грязью. Вокруг пахнет смолой. В руке у меня – горящая ветка. Я моргаю, моргаю. Это я ее подожгла? Вдруг я перестаю ее видеть. Все становится белым, потом красным, потом черным. Я бегу, бегу, бегу – как мне кажется, в сторону реки. Принюхиваюсь, ищу воду, но ощущаю только запах горелой плоти. И я снова бегу. Я едва чувствую землю под ногами. Мощный удар холодной речной воды приходится прямо по голове, по глазам, по зубам. Я с силой тянусь вниз. Грудь как будто вот-вот лопнет, но я стараюсь не всплывать, пока шум в ушах не становится настолько непереносимым, что я выныриваю. Все