Балтийская сага - Евгений Львович Войскунский

пропитание. Адорно прав. Но история подсказывает и другое. В природе человека разумного – по соседству с ненавистью – живет и противоположное движение. Жалость, сочувствие, доброта. Отвращение к насилию. Адорно не прав.

– Прав Ганди, – сказал я.

– Задолго до Ганди, тоже в Индии, в средневековой, был правитель, некто Ашока. Он завоевал всю Индию, на севере уперся в Гималаи, на юге – в джунгли. Навоевался досыта, похвалялся, сколько он убил в том или ином сражении. И вдруг Ашоку будто подменили. Он объявил: «Все, ребята, с насилием покончено. Навсегда!»

– А задолго до вашего Ашоки был Иисус Христос.

– Разумеется. Христианская проповедь любви необычайно важна для очеловечивания человека. И все же за две тысячи лет она не смогла искоренить из душ человечества ненависть, покончить с насилием. Наш двадцатый век – чемпион по этой части.

– Да уж, – сказал я. – Век у нас выдающийся.

Глава тридцать третья

«Лебединое озеро» в девяносто первом году

Черт-те что: живем какой-то ненормальной жизнью. Ну, положим, пустые полки в магазинах – дело привычное, идешь на рынок и покупаешь продукты, но – цены! У меня пенсия считалась приличной, а теперь вижу, она все более отстает от растущих цен рынка. Что происходит в государстве Российском?

По утрам спешим к радиоприемнику. Радовались перестройке, отмене цензуры, концу холодной войны. Россия преображается! Ее лицо как бы разгладилось, угрюмый взгляд смягчился, разжались сомкнутые уста. Перестал давить на плечи каменный груз обязательной идеологии.

Но – похоже, что обрадовались мы преждевременно.

Ну да, объявлена гласность, возвращение к общечеловеческим ценностям – спасибо Михал Сергеичу, какой молодец, повел страну по демократическому пути. И вдруг – поворот государственного руля вправо. (Или влево?) Ясно, что партаппарат перешел в наступление – добился от Горбачева отказа от рыночной программы Явлинского, роспуска президентского совета, то есть увольнения либералов Яковлева, Петракова. А мининдел Шеварднадзе в декабре сам подал в отставку – по причине «наступления диктатуры». Чьей диктатуры – не объяснил.

И покатились с началом девяносто первого одно за другим грозные события. В Вильнюсе десантники («черные береты») штурмовали телецентр, есть жертвы. Через неделю в Риге ОМОН штурмовал здание МВД Латвии, и тоже жертвы. В Москве – коммунистическая демонстрация, требуют отставки мэра Гавриила Попова, несут лозунги «КГБ, прими меры против контрреволюции!». И КГБ, естественно, принимает. И – демократические демонстрации в Москве и у нас в Питере: «Руки прочь от Литвы!», «Фашизм не пройдет!».

А в феврале – телевизионное выступление Ельцина. Ох и выдал Горбачеву! Мол, обманул нас летом девяностого, провалив программу «500 дней», обманывает народ и теперь, – он должен уйти в отставку.

Противостояние двух лидеров – ни к чему хорошему это, черт дери, не приведет.

– Не хватало нам еще гражданской войны, – сказала Рая, когда телевизор умолк. – Избави Бог!

Она перекрестилась. Такая недавно возникла у нее привычка. Мне было странно видеть это: мы же атеисты, нас воспитали в полном безбожии, верно? «Ты что, стала верующей?» – спросил я. «Ой, не знаю. – Рая вздохнула, пожав плечами. – Признаться, – добавила неуверенно, – мне надоел мой атеизм». Я знал, откуда у нее это настроение – от Лизы! Лиза давно на пенсии – погрузнела, постарела. К ней ходят соседи, нуждающиеся в медпомощи, она безотказно (и бесплатно) делает им уколы. Приходят пожилые женщины, уставшие от трудной жизни, ведут богомольные разговоры. Вот и Райка зачастила к Лизе на третий этаж. Ну что ж, наверное, это потребно душе – отвлечься от того, что слышим по радио и видим в ящике.

А в чертовом ящике – опять многотысячный митинг. Стоят с плакатами, как с хоругвями: «Да порядку, нет хаосу!», «Не допустим развала!», «Ельцин, слезь с России!». А речи какие… Краснолицый от мороза хмырь орет, что обстановка – как перед приходом Гитлера к власти. Требует остановить «разгул» демократической прессы. А на следующий день – митинг, тоже многотысячный, в защиту Ельцина. Хлесткие плакаты. Вон мелькнул «Ельцин лучше съездюков!».

Ожесточение нарастает. Опасно, опасно… Куда несешься, птица-тройка?..

12 июня ходили на выборы президента РСФСР. Мы проголосовали за Ельцина. Он и победил в первом туре, намного опередив Рыжкова. Но вот что удивительно: шесть миллионов голосов подано за Жириновского – довольно много, оказывается, сторонников у него.

– Что происходит, черт дери? – говорю. – Не протрезвев, что ли, идут голосовать?

– Происходит, что всегда происходило, – говорит моя умная жена. – Как велено, так и голосуют.

– Да кто же велит за Жириновского голосовать?

– Невежество велит. Непонимание и нежелание свободы. Мой руки, будем обедать. Вчера в гастрономе давали рыбу, которая называется «пристипома». Я купила, зажарила. Попробуем, что это такое.

– Пристипома? – переспросил я. – Ну да, такая рыба должна была появиться. Все шло к этому.

Опять старый сон. Давно не снился, а этой ночью – снова мы с Оськой в школьном дворе пытаемся поджечь автомобильную шину, а она не загорается, и тут появляется Артемий Иванович, директор, в своей вечной серой толстовке, и говорит: «Сюшьте, что вы делаете? Вонять же будет!» А я испуганно и глупо леплю в ответ: «Ну мы же не виноваты…» Артемий Иванович сердится: «Как это не виноваты? Невиноватых нету! Все в чем-то виноваты!» А Оська, тоже испуганный, дергает меня за рукав…

Рая дергает за рукав пижамы:

– Дим, проснись! Что с тобой?

Я ошалело смотрю на ее лицо, слабо белеющее в предрассветной тьме.

– Что-то плохое приснилось, да? Ты как будто плакал.

– Дурацкий сон, – бормочу я. – Сто раз уже снилось, как мы с Оськой поджигаем покрышку… и все не можем поджечь.

– Твой возвратный сон, – тихо говорит Рая. И – после паузы: – Оська напоминает о себе… оттуда…

Утром я, как обычно, включаю радио. Почему-то вместо бодрого голоса дикторши – молчание. Только чуть слышный звук, будто где-то далеко, на морском берегу, накатываются волны. В чем дело, ребята? Почему молчите? Проспали, что ли, утренний выпуск новостей?

Включаю телевизор. Хорошо знакомый диктор, очень серьезный, деревянным голосом читает по бумаге текст. Вслушиваюсь – и падаю в кресло у журнального столика…

Ввиду болезни Горбачева президентские функции принял на себя вице-президент Янаев… Вводится чрезвычайное положение с целью обеспечить… Запрещаются все партии, кроме КПСС… Закрываются газеты, кроме «Правды», «Советской России»… С целью обеспечить порядок в Москву вводятся войска…

– Райка! – ору я.

Она, готовившая завтрак, ковыляет из кухни. В ее глазах испуг.

– Государственный переворот! – ору я.

– О господи! – Рая всплескивает руками, словно ища поддержки в небесах.

Мы смотрим, как на экране ящика появляются танки. Танки катят по улицам Москвы… корчится под их гусеницами недолгая свобода…

Неужели все повернется вспять? И снова – единственно верная идеология, цензура, всевластие обкомов? Конец гласности…

Беда, ребята, беда!

Сумасшедший день. Наскоро завтракаем, пшенная каша, сваренная вместо отсутствующей овсянки, уже не лезет в горло. Радио заговорило, снова слушаем заявление ГКЧП – самозваного Государственного комитета чрезвычайного положения. Дочитали до конца.