Балтийская сага - Евгений Львович Войскунский

Как-то не верится – ну не хочется верить, что перестройщик и вправду вдруг заболел… Или, может, его арестовали на даче в Крыму?.. Ничего не понять, япона мать…

– Давай пойдем на Дворцовую площадь, – предлагаю Рае. – Наверное, там митингуют.

Но тут звонит телефон.

– Вадим, – слышу взволнованный быстрый голос Галины. – Ты в курсе событий? Да? Просто ужасно! Слушай, Люська с Андреем хотят ехать в Москву, я возражаю, ведь там может начаться драка, но они не слушают, твердят, что долг честных людей… Перестань! – вскричала вдруг Галина. – Не рви телефон из рук…

Обрывается разговор, сыпятся в трубке отбойные гудки.

Что там происходит – дерутся, что ли? Спешно поднимаюсь к ним на третий этаж. Ну не то чтобы спешно. В минувшие годы мигом взлетал, а ныне… как-никак седьмой десяток стучит мне в уши…

Звоню. Дверь отворяет Андрей, Люськин второй муж, вылитый князь Андрей, сиречь киноактер Тихонов, в бледной джинсовой «варенке».

– Здрасте, Вадим Львович. Как поживаете?

Он подчеркнуто вежлив со мной.

Все на свете меняется – только не коридор моего детства. Те же старые сундуки у стен, та же бочкообразная кадка, в которой когда-то рос покатиловский фикус (Покатиловы давно вымерли, Ника уехала куда-то на юг, продав свои комнаты кавказской семье), и, конечно, тот же, ни с чем не сравнимый запах отслуживших вещей, выстиранного белья, сваренной еды – терпкий воздух устойчивого быта.

Вхожу в большую – бывшую нашу, плещеевскую, – комнату. Люся, в брючном костюме салатного цвета, мельком взглянув на меня, кричит в телефонную трубку:

– Ну и черт с ней! Какой засранкой была, такой и осталась. Но ты-то едешь? Значит, бери нам с Андрюшкой билеты на дневной. Что? Нет, до Кирилла не могу дозвониться, занято и занято. Ну, все!

Она тычет пальцем в рычаг и набирает другой номер.

– Слышишь, Вадим? – взывает ко мне Галина, сидящая в уголке дивана. – Военный переворот, танки на улицах, а эти хотят их остановить. С ума сошли!

– Галина Кареновна, – как бы с легким упреком говорит Андрей. – Чем больше выйдет на улицы протестующих людей…

– Ну и когда у нас протесты останавливали власть? Шарахнут по толпе из пушек!

– Нет-нет, сейчас другое время, власть не осмелится…

– Вадим! – Галина метнула в меня взгляд, увеличенный очками. – Ты военный человек, вразуми этих безумцев!

– Мама, успокойся! – Люся закончила телефонный разговор и стала перед матерью, разведя руки в стороны. – Вот мы такие. Не можем отсиживаться на кухнях, как вы сидели. Когда решается судьба страны!

– Да, сидели на кухнях, потому и уцелели! – кричит Галина, сжав кулачками у горла воротник голубого, в белых ромашках халата. – Ты пойми, пойми: игра в демократию закончена, Горбачева убирают, власть снова захватывают кагэбэ, эмвэдэ, люди в погонах… негодяи, бросившие в тюрьму твоего отца…

Она заплакала, кривя губы. На висящем над ней гобелене рыцари с копьями выезжали из замка. Я смотрел на постаревшее лицо Галины, на седые волосы, собранные в пучок над затылком. Где ты, изящная королева Марго?

Люся, подсев к матери, что-то ей быстро говорила – успокаивала. Андрей, очень стройный, спортивный, стоял у окна, глядел на улицу – может, сочинял свои верлибры. Он ведь поэт, и довольно известный. На сколько лет он младше Люськи?

– Галя, – говорю я, – совершенно с вами согласен. Безоружные люди не остановят танки. И уж во всяком случае, не женское это дело – уличные столкновения. Мой тебе совет, Люся, сиди дома и…

– И смотри по телевизору, как гибнет Россия? – кричит Люся, вскинув красивую голову.

– Россия не погибнет…

– Ты-то не сидел дома, когда на нас напал Гитлер! И твоя будущая жена тоже надела военную форму. Ну а теперь настал наш черед выйти на улицу!

– Да ведь теперь на улице совсем другое…

– То же самое! – орет Люся, округлив свои синие бездонные очи.

Слава богу, путч не удался!

Тысячи людей, главным образом молодых, не испугались танков, живым кольцом окружили Белый дом, баррикады возвели. И зловещая троица начальников вооруженных сил страны не решилась на штурм. Узурпаторы отступили! Крючков и Язов арестованы, а Пуго застрелился.

Гражданская война трое суток скалила в Москве кровожадные зубы – и, рыкнув напоследок, улетучилась, унося жизни трех смелых парней, загородивших дорогу танкам.

В своем кабинете арестован Янаев, не сумевший удержать верховную власть своими трясущимися от страха руками. Премьер Павлов срочно лег в больницу. Кто там еще – Бакланов, Стародубцев, Тизяков какой-то, – станцевали «Лебединое озеро»? Ну, вы же знаете, чтó мешает танцевать плохим танцорам.

Руцкой и Силаев полетели в Крым и привезли оттуда, из Фороса, в Москву Горбачева и его семью. Вот сейчас ТВ показывает выступление Михаила Сергеевича в Верховном Совете РСФСР. Уже ничего не вякает о социалистическом выборе России. Благодарит Ельцина и демократов. А Ельцин сидит победителем. И – внимание, внимание! – подписывает указ о приостановлении деятельности КПСС.

Ну и дела!

Это сколько же – семьдесят четыре года безраздельного господства в огромной стране – партия наш рулевой – слава КПСС! – и вот бесславный конец. Здание ЦК на Старой площади опечатано.

Даже не верится…

Это же революция, товарищи!

Люся и Андрей вернулись из Москвы счастливые – иначе и не назовешь их настроение.

Люся возбужденно рассказывала, как они все эти грозные трое суток провели в оцеплении Белого дома:

– Да, боялись штурма! Особенно по ночам. Жгли костры, чаи гоняли – и пели! Все, какие знали, песни спели. Ох как орали! И стихи читали. Андрюша читал – так здорово! Ему хлопали, кричали: «Давай еще! Про любовь!» Верно, Андрюша?

– Верно, – отвечал, посмеиваясь, Андрей. – А пока я стихи читал, ты флиртовала.

– Ничего подобного!

– Возле тебя крутились этот ботаник-очкарик и Федор-бородатый, бывший моряк. Я видел.

– Ну и что? – заливалась смехом Люся. – Ну, крутились, они же нормальные мужики. Ночью на двадцать первое тревога была – слышали, как моторы заводили, стра-ашно было! А Танька вдруг спрашивает: «А верно, что почти все португальские писатели – Феррейры?» А сама зубами клацает от страха. Я говорю: «Да, несколько Феррейр есть, фамилия распространенная». – «А ты, – говорит, – их всех переводила?» – «Нет. Только одного», – говорю.

– Что за Танька? – спрашивает Галина.

– Аспирантка филфака, по французской литературе. Умная девка. Мы сдружились, два дня жили у нее, когда путч кончился. Ну вот. А Федор орет: «Кому отлить надо, идите в четвертый подъезд, там гальюн работает!»

Люся хохочет. С удовольствием смотрю на свою сестру. Ей уже больше пятидесяти, но выглядит не старше тридцати пяти. Настоящая красотка – с умело накрученной башней черных волос, с необычайной глубиной синих глаз, с нежными губами, с прекрасной фигурой. Она у нас писатель, переводчица с испанского и, главным образом, португальского. Вдоль и