Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

незримым врагом. Приветливое уральское вездесущее зимнее солнце заволокло снежными облаками, отчего утро казалось серо-голубым, но не золотым, не искрящимся, не полным света, не слепящим бескрайней степной белью глаза. Сапоги звонко скрипели на жестком снегу.

Семен шагал сквозь снежную пелену, сквозь метель и вьюгу, высоко поднимая тонкие плечи и закрывая лицо воротником от колючего снега. Он приехал ночью, на рассвете, и почти сразу отправился в дом к Ермолиным, лишь недолго побыв с тихой безропотной матерью.

За прошедшие месяцы Агафья успела полюбить его темной, преступной страстью. Но она была упряма и не уступала Семену: она не ждала его ласк и поцелуев, сразу пресекала любые попытки его дотронуться до нее, в довершение всего не соглашалась уехать в Пласт, пока не вернутся отец ее и брат. Всякий раз при встрече Семену казалось, что ей нужно было от него только одно: узнать, живы ли здоровы Павел и Гаврила и скоро ли выпустят их на свободу, – оттого было неясно, к чему ее нежные взгляды, нежные обороты речи, если саму любовь она все откладывала на потом. Как бы ни старался он ее понять, но все не мог: Агафья была девушка волевая, характерная – одним словом, неразгаданная загадка. И теперь, когда метель кружила по степи, этот ее характер более всего тревожил Семена… В этот самый момент, пока он шел к Ермолиным, он предчувствовал, что все выйдет задом-наперед, шиворот-навыворот, и не сладит он с Агафьей.

Ворота были не заперты, и Семен беспрепятственно вошел во двор, где его встретил страшный глухой лай Дозора, большой длинношерстной цепной собаки с круглыми умными глазами. В сенях он постучал в дверь, прежде чем войти в дом, но никто не ответил: все, должно быть, еще почивали – тогда, сняв сапоги и тулуп, он вошел внутрь.

Тут же к нему выскочили женщины: они, вопреки его ожиданиям, не спали в столь ранний час – Филиппок уже успел поднять их.

– Здравствуйте, – сказал Семен просто.

В остывшем за ночь доме было прохладно, но печь отзывалась приятным треском и шепотом – значит, уже затопили. Тамара, державшая на руках ребенка в длинной рубашечке, встретила его неласковым взглядом. Она и Агафья были уже одеты – в юбках и рубахах, с пуховыми платками на плечах, в домашних валенках – и строго смотрели на него.

– Здравствуй-здравствуй. И зачем это пожаловал?

Семен на миг растерялся: он успел забыть, каким обжигающим был глубокий взгляд Агафьи, которая стояла тут же подле матери. Она словно расщепляла его мысли на части и сразу вбирала в себя и перерабатывала их, понимая его прежде, чем он мог понять себя. Удивительное дело, но на миг Семену показалось, что она уже знала все и без него – по глазам его догадалась! – и рассказывать обо всем было излишне.

– Тамара Сергеевна, Агафья… времени мало, – сказал Семен торопливо, – в Кизляк едет отряд, раскулачивать несколько семей. Приедут и к вам.

– Это что ж? Почему? – Агафья спросила еще спокойно, словно не поверив ему, как будто одно хладнокровие ее могло предотвратить беду.

– Павла Ермолина хотели приговорить к заключению в лагерь…

– Да за что же?! – наконец у Тамары прорезался голос, она стала наступать на Семена так, будто он один виноват был в суровом приговоре.

– Не могу сказать, за что именно.

– Как так? Это еще пошто? – Тамара продолжала наступать на него.

– Павел Ермолин вам все поведает.

– Говори, такой-сякой, эдакий, взялся говорить – все выкладывай! – не унималась Тамара. От ее истошного крика Филиппок заплакал, и она поставила его на пол, где он уселся и стал реветь еще громче. Агафья тотчас подхватила его с прохладного пола.

– Прошу меня простить, – ответил Семен, – но это дело ваше, семейное. Я вмешиваться никак не могу. – Он стрельнул глазами в сторону Агафьи, но Тамара ничего не поняла из его намеков. А все ж перестала теснить его к двери своей выдающейся грудью.

– Погоди, это что же, отца отправят в тюрьму? – перебила их Агафья, до которой в этот миг все доходило так медленно, словно ум ее был заморожен обрушившимся на семью несчастьем. Ей стало странно, что Тамара сосредоточилась на столь маловажных деталях, когда главный вопрос был совсем в другом.

– Нет, я смог отстоять его, приговор смягчили до…

– До?..

– Раскулачивания.

Агафья и Тамара одновременно вскрикнули. Лишь сейчас они расслышали это чудовищное слово.

– Ведь ты обещал…

– Я ничего не мог сделать. – Он хотел было сказать, что, если бы не его заступничество, пошел бы Ермолин на этап, но ему было стыдно хвастаться, и он не смог произнести слов в свою защиту. – Послушай, милая моя, дорогая Агафья, Тамара Сергеевна, они могут явиться вечером, а могут и в ближайший час. Вот что нужно сделать. Я объявлю тебя своей невестой, и ты останешься со мной, возьмешь детей… Потом и твоим родителям найдем способ помочь.

Агафья стала качать головой, прикрывая глаза, и он будто отчетливо слышал ее внутренний голос: «Все не то», отчего речь его оборвалась, он несколько мгновений смотрел на ее белое лицо, на зажмуренные, словно от мучительной боли, глаза. А затем молчание их прервал злой голос Тамары, до которой тоже в столь роковой час все доходило медленно:

– Ишь, чего удумал! Не по Сеньке шапка! Такую девку за тебя не отдадим! Ты кто таков и что таков? Своих детей я не брошу, я не кукушка, всех с собой возьму, хоть в тайгу, хоть на каторгу. А теперь уходи.

– Что же вы, Тамара Сергеевна… не понимаете, что ли?.. Ведь у вас грудной ребенок… куда его в тайгу?

– А об этом надо было думать, когда приговор выносил…

– Не останусь я! – вспылила гневно Агафья. – Что же это, Гаврила один будет отдуваться, а я как неродная брошу родителей в столь трудный час?

Семен отчего-то выпучил страшно глаза и покачал головой:

– Гаврила… вряд ли поедет с вами.

Только тут они поняли, что произошло что-то еще, что-то крайне важное, роковое, что нужно узнать непременно, именно теперь, иначе жизни им не будет.

– Почему? Какой у него приговор? – испуганно спросила Агафья.

– В том-то и дело, что с него сняли обвинение и отпустили на волю. Он сегодня должен приехать с другими оправданными казаками.

– Ничего не понимаю, – оборвала его Агафья, мотая головой.

Вдруг Тамара развернулась и ушла в горницу, где села на кровать и стала быстро вытирать лицо руками, затем юбкой, и чем больше она с силой терла кожу, тем яростнее катились нескончаемые слезы по круглым щекам ее, пока не