Тициан - Нери Поцца

об Альфонсо д’Эсте с его пушками и пальбой на лужайке перед замком в Ферраре под громкие крики ликующей толпы. Захотелось повидать Мантую, познакомиться с тамошней знатью. И, кто знает, вдруг удастся предпринять дальнее путешествие в Рим, чтобы самому увидеть станцы и потолок Сикстинской капеллы[62], чтобы поцеловать руку кардиналам, выбрать из них покровителя для себя и, наконец, преклонив колени перед Львом X, вызваться написать его портрет. Возникло желание встать в один ряд с художниками, которые своим творчеством облагораживают мир, придают ему законченные черты. Такими художниками были для него Микеланджело и Рафаэль. Бастьяно Лучани сообщил немаловажные подробности о Микеланджело; например, как тот на равных разговаривал с папой Юлием II, когда высекал для него надгробие, а потом в ответ на неблаговидное к себе отношение повернулся к нему спиной и укрылся во Флоренции. После взятия города папа отдал своей гвардии распоряжение разыскать скульптора и доставить его к себе живым или мертвым. Место, где скрывался мастер, было обнаружено, и сам он доставлен пред светлейший лик с веревкой на шее. Его силой заставили просить на коленях прощения и вырвали клятву безотлагательно закончить брошенную на полдороге работу над скульптурами, после чего папа одарил Микеланджело пятьюстами скудо.

Тициану уже не терпелось поскорее закончить фасад Скуола, расписаться в получении дарственной на дом в Арфоссо и возвратиться в Венецию. Плата за фреску не стоила времени, потерянного в маленьком городке, который заведомо не мог принести ему никакой славы. Он яростно дописывал изображения евангелистов на пилястрах, просыпаясь с первыми лучами солнца и без устали трудясь целый день вплоть до наступления сумерек. Сразу же после ужина его обычно разбирал сон. Тогда он покидал трактир «У коновала», медленной, нетвердой походкой, словно опьяневший, шел к монастырю, поднимался по лестнице и проходил по коридору в свою келью.

Как подкошенный падал он на тюфяк, чтобы вновь проснуться на рассвете с первыми ударами колокола.

Но однажды утром, как всегда, когда случалось заканчивать большую работу, он приказал убрать камышовые циновки и леса. Хотелось хоть немного самому полюбоваться фреской: девой Марией, евангелистами на пилястрах. И он прохаживался среди пораженных красотой его работы жителей городка, собравшихся на площади перед фреской и на все лады восхвалявших мастерство художника.

Подручный каменщик помог уложить баул и, водрузив вещи на тачку, довезти их до почтовой станции. Тициан оставил на его попечение свой новый дом в Арфоссо.

Дожи Лоредан и Гримани

С радостью и нетерпением возвращался Тициан в Ка’Трон, предвкушая деловой, обстоятельный разговор с Франческо, встречу с Чечилией, ее милую болтовню; карета пересекала поросшую лесом местность Терральо, а он, щурясь от яркого света, глядел на простиравшиеся кругом поля с желтевшей на них пшеницей, кое-где прибитой градом, и на удалявшиеся холмы.

В Мольяно, пока меняли лошадей, он спросил у хозяина хлеба с вином и, усевшись поодаль со стаканчиком, предался мечтам о папском дворе и о римском духовенстве. Ему грезилось, как его лелеют и осаждают толпы щедрых на деньги заказчиков и он не успевает угодить одновременно и князьям и Льву X, другу художников, как старается не разгневать оставшихся в Венеции его светлость и Сенат своим долгим триумфальным пребыванием вдали от родной земли. Все подмечавший в своих книгах Санудо, говоря о Риме, не уставал перечислять многочисленные интриги и ревность друг к другу святых общин и показывать страдания тех, кто оказывался замешанным в их склоках; рассуждая о папе, он прибегал к поговоркам и частенько повторял одну: «тому, кто разбрасывает колючки, не след ходить разутым». Впрочем, думалось Тициану, когда пришел час сделать выбор между холстом с изображением «Битвы» и доской с «Ассунтой», никто в Сенате не осмелился выступить против церкви Фрари.

В Венеции его ожидала новость.

Франческо сообщил, что Бембо, покинув Рим и папу, укрылся в своей падуанской вилле Санта Мария. Он перевез туда весь домашний скарб, родичей и юную римлянку божественной красоты по прозванию Морозина, испросив у папы длительный отпуск для поправки здоровья. Работа на курию изнурила его.

Как всегда кратко и лаконично, Франческо сказал, что сведения надежные, так как получены от Соранцо; однако, по словам друзей и в первую очередь Санудо, папский секретарь бежал из Рима в ужасе от непрекращавшихся среди римского двора распрей и продажи индульгенций.

«Бембо с его лисьим чутьем, — размышлял Тициан, — не мог решиться на столь важный шаг единственно ради того, чтобы не видеть, как оскорбляет курия веру Христову. И то, что он отвернулся от папы, вызывало смутное беспокойство. Несомненно, Бембо в полной мере воспользовался всеми выгодами и величием двора Льва X, насладившись театром, живописью Рафаэля и Микеланджело, дворцами Браманте[63]. Было что-то непонятное в торговле индульгенциями, о которой много раз напоминал Санудо. „Папские сундуки опустели“, — твердил он с сарказмом. — На его счастье, немецкий монах задал ему трепку; вот так и удалось в Германии выгодно распродать отпущения грехов».

Тициану не хотелось возбуждать в сердце Франческо любопытство, далекое от его естества. Он справился о Чечилии, о доме и велел позвать девушку, чтобы поздороваться с ней.

Появившись на пороге комнаты, Чечилия сконфуженно пробормотала несколько слов в ответ на приветствие Тициана. Она была в сером платье с белым передником и руки в муке. В смущении от своего вида она тут же скрылась.

— Жду вас в мастерской, — сказал Тициан Франческо и сразу же ушел, так как ему не терпелось добраться поскорей до Сан Самуэле и взглянуть на полотна. Фрески в Конельяно показались вдруг бессмысленными: такая огромная работа для какого-то нищего городка. Да и заработок — дом в Арфоссо — уже представлялся ему бесполезной вещью, достойной разве что философа-отшельника. А ему нужно было другое: жить среди людей, испытывать все мирские радости, что бы их ни доставляло: товары, подарки, веселые празднества.

Шагая по улице, он любовался белыми мраморными балконами и лодками у набережных. Возле турецких складов на площади Сант Апональ сгружали тюки с шерстью и ящики с прочим товаром. Подошел паром. И когда Тициана, переправлявшегося на другой берег, уже покачивали волны канала, со стороны площади Сан Марко донеслись колокольные удары. Колокол звучал в неурочный час. Все поняли, что это значило; какой-то старик перекрестился.

— Дож умер, — сказал он.

Ответным звоном всколыхнулись колокола других церквей. Толпы людей, вдруг заполнившие улочки города, передавая новость из уст в уста, спешили по направлению к главной площади.

Тем временем Тициан добрался наконец до мастерской, но там никого не было. После первого