Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

– Я знаю это-с, – поспешил тот, – благодаря вам-с, конечно.

– То-то, вот, благодаря нам-с! Вести себя не умеешь.

– Я, кажется, папаша, стараюсь, – съежился Иван, строя невинную рожу.

– Стараешься ты с цыганками кутить. Я, брат, все знаю. И ежели гляжу на тебя сквозь пальцы, значит, ты должен понимать это и стараться остепениться.

– Что же, я, папаша, готов; разумеется, иной раз от скуки и дозволишь, так ведь я в меру, папаша, другие и не то себе дозволяют.

– Мне другие не указ. Женишься – и аминь. Чтоб я больше о твоих глупостях и не слыхал никогда. Слышишь?

– Слушаю, папаша. Известно, женатому человеку не подобает канителиться.

– То-то, смотри у меня. Помни: холостой гуляет – себе только повреждает, а женатый гуляет – всю семью разрушает.

– Будьте покойны, папаша… Конечно, ежели Олимпиада Сергеевна меня будет любить.

– Почему же она тебя любить не будет? Что ты, урод? Дурак круглый? Какого еще ей мужа надо?

– Конечно, вы, папаша, умный человек и все далеко видите, а я, откровенно сказать, я насчет своего супружеского счастья не уверен-с… неподходящий я ей.

– Это ты своим умом дошел? – рассмеялся Афанасий Иванович.

– Своим-с… вы полагаете, что я так уж ни о чем и судить не могу-с?

– Ну, я тебя, Иван, утешу. Успокойся, брат, ума большого у тебя нету.

– Значит, я прав, что такой муж, как я, ей не подходящ.

– Кто ж ей подходящ, по-твоему?

– Кто-с?.. – замялся Иван. – Вообще, ей, папаша, нужен человек ученый.

– Вот как! Да она сама-то в каком ниверситете обучалась?

– От книжек поумнела-с!

– А кто тебе не велел самому от книжек поумнеть? – иронизировал Аршинов. – Нет, Иван, у кого ума нет, тому, брат, и книжки ума не прибавят. Чтоб умна она была, я этого вовсе не вижу. Просто девчонка нахваталась разной дичи и хвастает ею. Коли б умна была, так гостям глупостей не говорила, а она с первого же шагу со мной сцепилась. Молодость – глупость, только и всего. Выйдет замуж – другая станет… Пойдут дети – куда и книжки с завиральными идеями полетят. В девках – горячится, в бабах – смирится. Такой уж им предел свыше.

– Все это так-с, папаша… одно только вот… Сергей-с.

– Что Сергей? – сдвинул брови Аршинов.

– Препятствовать может.

– Сергей? Скажи, пожалуйста, какое пугало!

– Он на меня как вчера кинулся: «Не смей, – кричит, – на Олимпиаде Сергеевне жениться, я ее люблю и она меня любит».

– Ну, эту любовь можно и плетью вылечить.

– А я все-таки, папаша, предупреждаю вас: бог знает, что у Сергея на уме… вам самим известно, какой он у нас нигилист.

– Глупости! Дурак твой Сергей, да и девчонка дура. Повидались, может, раз десяток друг с другом и решили, что влюблены… у ней эта любовь после венца пройдет, а Сергея мы тоже женитьбой вылечим.

– Вам, конечно, виднее, папаша, но все-таки я должен иметь в виду такой факт-с.

– Перестань! Глупости! Сурьезу в этом я никакого не вижу.

– Да сурьеза-то промежду них я и сам так думаю, что не было.

– Ну и, значит, выкинь ты Сергея из головы. Влюблены! Да какая же это девчонка до свадьбы не влюбляется? Все, Иван, они из одной матушки-глины сделаны. И тот хорош, и этот прекрасен, а как выйдут замуж, так лучше мужа никого и на свете нет! Знаю я бабью натуру очень хорошо.

– Разумеется, вам известно, папаша… только все-таки я Сергея боюсь.

– Вот наладил, право!

– Вы не знаете его, папаша; отчаянный он человек.

– Сергей отчаянный? – с изумлением приподнял брови Афанасий Иванович.

– Да-с, Сергей. Он на все пойдет. У него сейчас пистолет куплен. Для чего, спрашивается? Убьет, папаша.

– Кого убьет?

– Меня-с. Ей-богу, убьет. Ему что? Он, вот, как-то начал насчет души говорить, так у меня душа в пятки ушла. Для него чужая душа все равно что наплевать.

– Пустяки, а где этот пистолет-то?

– У него на стенке висит-с.

– Нонче же убери.

– Уберу-с. Только ведь он, папаша, завсегда другой может купить.

Афанасий Иванович задумался. В первый раз он серьезно подумал о Сергее, которого до сих пор считал за пустого, непригодного к делу человека. И ум, и время у Афанасия Ивановича всегда были поглощены делами. Жена и дети существовали для него, как и для всякого увлеченного своим делом коммерсанта, только как цель, для которой он работал, вкладывая в эту работу всю наличную энергию и все силы своего ума. Заглядывать же в душу каждого члена семьи у него не было ни времени, ни охоты, ни нужды. Жена – жена и есть, в сущности, баба, у которой вся дорога от печи до порога. Дети – все дети, то есть Иваны, Андреи, Петры, до последнего издыхания главы семьи обязанные покоряться и слушаться во всем отца. Философия домостроя не дозволяет никаких уклонений в сторону, и поэтому Афанасий Иванович, воспитанный в правилах домостроя, не интересовался никогда внутреннею жизнью жены и детей. Только тут, в первый раз, Афанасий Иванович задал себе вопрос: «Что за человек Сергей?»

– Папаша, приехали-с! – дотронулся Иван до плеча отца.

Афанасий Иванович вздрогнул, посмотрел на свой дом и вылез из пролетки.

– Андрей дома? – справился он у выбежавшей на крыльцо горничной.

– Дома-с, в саду, кажется.

Аршинов молча прошел в сад и крикнул:

– Андрей, тут, что ль, ты?!

– Здесь, здесь, папаша! – показался из-за кустов старший сын Афанасия Ивановича и остановился в почтительной позе.

– Пойдем, мне надо посоветоваться с тобой, – озабоченно проговорил Афанасий Иванович, беря под руку Андрея.

Андрей вытянул, как гусь, голову вперед и насторожил уши.

– Со смотрин я, – начал Афанасий Иванович и остановился.

– Ну, что же-с, – спросил Андрей, – пондравилась?

– Девка-то? Ничего. Подходяща.

– Я сам так думаю, что для Ивана партия хорошая.

– Хороша-то хороша, да запятая махонькая есть, обдумать нам надо.

– Обдумаем, обдумаем, папаша, да вы присядьте на скамеечку лучше, сидя-то голова спокойнее работает-с.

Аршиновы уселись и принялись обдумывать план действий.

Иван зашел к матери, перекинулся с ней несколькими словами и поспешил в комнату Сергея.

Из окна он