Фронтовая колея - Андрей Алексеевич Ворфоломеев

В другой листовке, правда, немецкого производства, распространявшейся на Верхнем Дону осенью 1942 года, о красноармейцах и вовсе проявлялась трогательная «забота»: «Товарищи бойцы и командиры, сдавайтесь, пока не поздно, а то будет холодно, и тогда Дон не переплыть». Если первый текст приписывался некой безликой группе военнослужащих, то второй если не сочинили, то подписали капитан Митин и старший сержант Крутиков. Вот подобных предателей и старались выявлять и арестовывать особые отделы дивизий.

Однако по части обещаний всех перещеголяли венгры: «Венгерский солдат с любовью примет тебя и даст тебе хлеба! Целый свет признаёт рыцарство и гостеприимство венгерцев». И это писали мадьяры, о которых до сих пор с содроганием вспоминают в придонских сёлах!

Не брезговали агитацией и обыкновенные бандиты. После того как немцы принялись активно раскручивать свой пропагандистский проект по возвеличиванию генерала Власова и его «Русской освободительной армии» (РОА), у дезертиров, уклонистов и прочих скрывавшихся от советской власти преступников появился прекрасный повод считать себя не обычными уголовниками, а некими идейными борцами. В скором времени объявились и доморощенные «партизаны-власовцы», распространявшие рукописные воззвания следующего примерно содержания: «Внимательнее и зорче смотри кругом, меньше слушай сталинских агитаторов, верь только самому себе, примечай то, что от тебя скрывают, старайся побольше говорить с населением, только осторожно – ты быстро найдёшь путь к нам!»

В общем, до окончательного мира и спокойствия на освобождаемых Красной армией территориях было ещё далеко. Что и подтвердили последующие события. Как выяснилось, немцы отнюдь не смирились с потерей Харькова, который они оставили 16 февраля 1942 года, и спешно принялись готовить собственный контрудар. К тому времени 270-ю стрелковую дивизию передали в состав 69-й армии Воронежского фронта.

На подходе к Харькову Борису запомнилась гладкая, блестевшая, словно стекло, дорожная колея, сначала подтаявшая под лучами начинавшего греть по-весеннему солнца, а потом вновь схваченная морозом. Сам только что освобождённый от немцев город кипел, как растревоженный муравейник. Это и немудрено. Здесь разместились штабы сразу трёх армий – 69-й и 40-й общевойсковых и 3-й танковой. Причём две последние вообще не должны были занимать Харьков, а напротив – обойти город справа и слева. Вскоре это нам аукнулось.

17 февраля наступление Воронежского фронта продолжилось. Вскоре 69-я армия форсировала реку Ворскла и приготовилась к штурму Полтавы. Однако освободить родину Гоголя ей не довелось. Отреагировав на начавшееся 20 февраля контрнаступление танкового корпуса СС, Ставка приказала командующему 69-й армией генерал-лейтенанту Казакову ударить во фланг немецкой группировке. Из этой затеи ничего не вышло. Удивляться здесь нечему. Элитным танковым эсэсовским частям противостояли обычные стрелковые дивизии, уже порядком выдохшиеся и обескровленные. Пополнение им и то приказывали набирать из местного, недавно освобождённого населения. Бывало, что такие призывники шли в бой и вовсе не обмундированными!

Не сумев остановить немецкое наступление, Казаков тем не менее опять получил приказ взять Полтаву. На сей раз – от командования фронта. В качестве своеобразного понукания оттуда прислали ещё и телеграмму со следующими словами: «До Днепра осталось 400–450 км, а до весенней распутицы тридцать-тридцать пять дней. Сделайте из этого соответствующие выводы и расчеты». Но и математика не помогла. Приказ о переходе к обороне поступил лишь 2 марта. Однако было уже поздно.

Два дня спустя немецкие танковые дивизии обрушились на 3-ю танковую армию генерала Рыбалко. Та не выдержала и покатилась назад, открыв фланг соседней 69-й армии. 10 марта немцы были уже возле Харькова и Богодухова. Ни обороной, ни предпринимаемыми командованием фронта контрударами остановить их не удалось. Богодухов, где находился командный пункт 69-й армии, пришлось оставить. Её войска отводились на рубеж Золочев – Липцы для того, чтобы прикрыть ведущее на Белгород шоссе. В Богодухове же, по предложению начальника связи армии полковника Макарова, на городской телефонной станции оставили переодетых в гражданскую одежду военных телефонисток. Им поручалось следить за обстановкой в городе, передавая всю собранную информацию в свои подразделения. Такая вот опасная разведка. Когда Борис узнал об этом, то его аж передёрнуло. Ну, ладно, они – мужчины, но девушки?! Каково им там, в занятом немцами Богодухове? К счастью, с наступлением ночи все девчата благополучно ушли из города и присоединились к своим.

270-я стрелковая дивизия сначала прикрывала отход основных сил армии к Богодухову, а потом в течение трёх суток обороняла Золочев. Вот там Бориса и ранило. Да так серьёзно, что пришлось несколько месяцев в госпитале проваляться. Хорошо хоть в тыл успели вывезти. Времена панических отступлений сорок первого и сорок второго годов остались в прошлом.

13.

Время нахождения в госпитале разделилось для Бориса на несколько отрезков. Ну, во-первых, когда только попал сюда и после операции, вообще было ни до чего. Потом лежал слабый – восстанавливался. И лишь когда более или менее пошёл на поправку, жизнь понемногу начала возвращаться в привычную колею. Сходить погулять в больничном скверике, приударить за хорошенькой сестричкой, написать письмо домой. В общем, всё, как обычно. Только уже после ранения.

Входили в этот перечень и беседы с товарищами по несчастью. Сначала, в палате, а потом всё в том же скверике. Говорили о многом. В основном, конечно, о войне, но не только. Иногда и вовсе интересных тем касались. Таких, например, как предчувствие и прочие необъяснимые вещи.

– Нет, что-то в этом есть. Определённо. Я думаю, что каждый, кто на фронте уцелел, с чем-то подобным сталкивался. А иначе рассказывать некому было бы! – начал как-то черноусый солдат из бывших морских пехотинцев. – Помню, в сентябре сорок первого возвращались мы с товарищем из разведки. Дело как раз на Ораниенбаумском плацдарме под Ленинградом было. Ну, так вот. Шли мы по дороге. Справа Финский залив, слева – Петергофский парк. Тогда это был ещё наш глубокий тыл. Оттого и не таились. И вдруг я чувствую, что прямо сейчас из кустов парка в нас будут стрелять. Очень сильное ощущение и полная уверенность в его истинности. И я с криком: «Ложись!» прыгаю на недоумевающего товарища и сбиваю его на асфальт. И в тот же самый миг из придорожных зарослей раздается грохот автоматной очереди, и хорошо заметные в вечерних сумерках трассеры пуль проносятся над нами. Ну, мы, конечно, автоматы на изготовку и давай в ответ палить. Потом вскочили и короткими перебежками к парку кинулись. Никого там, разумеется, не нашли. Да и стали бы диверсанты нас ждать! А если бы не среагировали? Так бы и схоронили нас на следующее утро. Вот вам и предчувствие.

– У меня тоже похожий случай был, – подхватил тему сержант с загипсованной по самое