Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

«Все еще уладится, — подумали Луйо и Лела, каждый на свой лад, — все как-то разрешится. Поплаваем еще до осени, пока нас дожди не прогонят, а там в Загреб, да и в Загребе как-нибудь устроимся, все будет хорошо».

Добрый человек смеялся их шуткам, они — его. Хозяин рассказывал о городе: дома, сами видите, хорошие, но город бедный. Строятся больше эмигранты — ведь здесь никто не работает, все живут тем, что присылают. Он и сам вернулся из Америки и построился, у него небольшая американская пенсия. Но у него немалые заслуги в развитии Каприе. «Я нашим всегда говорю, — сказал он, — нужно только засучить рукава», и он показал, как нужно засучивать рукава. «Наш лозунг — всегда вперед!»

Словно для того, чтобы создать непринужденность, а не потому, что был голоден, добрый человек вовсю уминал сардины, беря их за хвост и отправляя в рот посреди фразы, исправно потягивал вино и не мог им нахвалиться — «наше, домашнее», макал хлеб в масло и уксус, курил сигареты Луйо, которыми тот его угостил, желая хоть чем-нибудь отблагодарить, громко прихлебывал кофе, который сварила Лела, как положено гостеприимной хозяйке. И при этом гудел своим баритоном, словно их старый «Турнер».

Возможно, у Луйо и Лелы уже тогда возникли какие-то подозрения, но если и возникли, они тут же осудили себя за недостойные мысли. Возможно, они подумали, что пора бы ему уходить и не хватит ли донимать их разговорами, но тут же ужаснулись себе. Добрый человек возвратил им ни больше ни меньше, как родину, он принимал их от имени своего города.

Счастливые, почти неомраченные минуты затянулись далеко за полночь. Когда была допита последняя капля вина, подобрана хлебом последняя блестка масла и выкурена последняя сигарета, добрый человек поднялся.

— Ну, мне пора двигаться, — сказал он. — рано вставать, не то что вам, туристам. А вы спите сколько влезет.

И, выдав разрешение спать, вышел на мол. Шхуна с облегчением закачалась, словно обрадовалась избавлению.

— Минуточку, — сказал Луйо, — сколько мы вам должны…

Он хотел сказать «за хлеб и соль», но испугался как бы это не прозвучало глупо, и оставил фразу неоконченной, вопросительно повисшей в воздухе. Наверное, с его стороны было наивно и романтично, но, кажется, он ожидал, что после такого приятно проведенного вечера, в беседе и шутках с друзьями, добрый человек махнет рукой и скажет: какое это имеет значение, дело семейное.

— Сколько мы вам должны? — еще раз нерешительно спросил Луйо, страшась оскорбить доброго человека бестактностью. Лела все еще любезно улыбалась, прощаясь с незнакомцем.

Добрый человек, глядя куда-то вдаль, потянулся, разминаясь после долгого и приятного сидения. Лица его нельзя было рассмотреть.

— Пятьсот хлеб, — послышался из темноты его отеческий голос, — тысяча сардины, вино триста пятьдесят, а за остальное — масло, лук и прочее, по-братски, две тысячи.

Короткая пауза.

— Да, еще сыр и маслины. Это не свое, сами покупаем. Ну, полторы тысячи, только для вас. Всего на круг — три с половиной.

Луйо хотел было что-то сказать, но почувствовал, что голос ему не повинуется. Добрый человек продолжал всматриваться в даль, в огоньки, мерцающие на других берегах.

— Пятьсот — хлеб? — спросила Лела, случайно ухватившись за хлеб, словно была важна цена хлеба.

— Да, здесь трудно с хлебом, — сказал добрый человек, словно и сам полагал, что цена хлеба в самом дело завышена. — Зато такого хлеба вам нигде не найти! Здешний, домашний.

Луйо отсчитал из корабельной кассы три с половиной тысячи. Добрый человек спокойно положил их в задний карман брюк и, прижимая руку к тяжелому заду, быстрым и горделивым шагом ушел в Каприе.

Ветер наконец стих. Луйо и Лела еще долго сидели на палубе, молча, не произнося ни слова. Они страшно устали, но им и в голову не приходило лечь спать. Держались они так, будто поссорились. Ни одного слова не было сказано, но они были на кончике языка у обоих. Вслушиваясь в скрип мачты, Луйо и Лела смотрели на мутные круги возле луны. По транзистору после новостей послушали прогноз погоды: на завтра обещали умеренный южный ветер с тенденцией к усилению.

Утром проснулись вялые, в плохом настроении. Хмурое небо говорило, что путешествие больше невозможно и уже никогда не будет ничего хорошего и приятного. Молча Луйо завел мотор, молча Лела отвязала чалки. Шхуна пошла к завершению турне. Летний сезон закончился с первым сентябрьским ветром.

Может быть, они были обречены на это с самого начала: может быть, в разлуке, их неизбежной разлуке в самом деле было виновато метавшееся между островами влажное тяжелое сирокко. Но все-таки наперекор всему этому, я думаю, была надежда, что все еще исправится и сгладится, не встреться им на пути человек с Каприе. Добрый человек с Каприе был всему виной.

Потому что пока шхуна медленно пробиралась по темным неспокойным волнам, держа курс на Шибеник, зло, которое источал добрый человек, наподобие заразы распространялось от острова к острову, от грота к гроту, зловещим нефтяным пятном расплывалось на поверхности моря, огромной безобразной каплей прогорклого масла, как пленкой безнадежного бельма, покрывало даль, множилось само собой отравляя все моря и океаны, все — вплоть до счастливых сказочных островов Паго-Паго.

Перевод с хорватскосербского И. Лемаш.

Младен Марков

БАНАТСКИЙ ПОЕЗД

Сербы из Самоша, коренные жители Баната, с первых же дней оккупации взялись за спекуляцию. Возили в Панчево хлеб, яйца, а оттуда возвращались с мешками, полными денег.

Вечерами при свете керосиновой лампы дед принимался считать.

Посреди комнаты на полу грудой лежат деньги. Он запускает туда костлявую руку, будто ворошит пшеницу. Глаза у него горят.

Обычно Исаковы берут с собой внука — своим невинным видом он служит им прикрытием.

Хитрость всегда одна: всякий раз возят ребенка к доктору.

Оккупационные власти смотрели на это сквозь пальцы.

Поезд из Панчева прибывал в Самош, тут его переводили на запасный путь, где он стоял ночь, а утром отправлялся обратно.

Самошанцы забирались в вагоны еще на запасном пути и с великим шумом. Бежали в потемках, чуть займется заря, с вязаными крестьянскими торбами на плечах, перекликались, спотыкаясь о рельсы, растягивались поперек корзин. Толкались в темноте, стараясь захватить места на деревянных лавках, бранились с кондуктором, тот поначалу их сдерживал, а потом отступался как перед рекой, готовой прорвать плотину. Каждый мог прийти первым, захватить место раньше других. Однако на ступеньках всякое утро образовывалась пробка, сопровождаемая криками, руганью и визгом женщин, которых звали мешочницами.