Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

Дорогой господин Берки, я очень Вас прошу не смеяться надо мною за то, что я Вам сейчас скажу: этой ночью я больше всего плакал из-за моего Динго. Анна продолжает надо мной смеяться и говорит, что я влюбился в этого пса, может быть, это и правда, но я верю, что Вы меня поймете и не станете насмехаться.

Знаете, как мне было тяжело, когда мы уезжали, как меня потрясло прощание с Динго! Вы помните, что перед самым отъездом я исчез, появился в самую последнюю минуту и меня все ругали. Теперь я могу сказать Вам, где я был. Я повел Динго на берег Керки, чтобы проститься с ним. Потом привязал его ремнем к иве, он не сопротивлялся, только скулил. Он хотел идти за мною и просил отпустить его, но я сказал ему, чтоб он оставался на месте, что такова жизнь, что я знаю — мне никогда не найти лучшего друга, чем он, ни среди собак, ни среди людей. Потом я услыхал, что меня зовут, и побежал прощаться со всеми вами. Помните, как все мы плакали, и моя мама, и Анна, и Ваша мама, и Вы сами. Мы знали, что никогда больше не увидимся. Потом телега тронулась, а я все еще плакал, и сердце у меня разрывалось на части. Я вспоминал все годы, что мы прожили у Вас, моего покойного папу, который не вернулся с войны, Вас и Вашу маму, учительницу госпожу Риго, Белу Хермана, Лацику Тот, Юлию Сабо и остальных. Я боялся обернуться, боялся зарыдать еще сильнее при виде села, колокольни, Графского леса и всего остального. Однако не удержался. И кого, Вы думаете, господин Берки, я увидел? За нами бежал Динго и выл во весь голос, а мы все снова зарыдали. Я попросил дядю Мартина отогнать его кнутом и ехать быстрее, так как не мог больше выносить его плача. Силы у Динго были на исходе, ведь он бежал за нами до Честрега! Он весь взмок, бежал с высунутым языком. Я истошно закричал. Дяде Мартину пришлось здорово отхлестать Динго, чтобы вынудить его остановиться, вернее, свалиться в изнеможении посреди дороги. Даже когда поезд тронулся, я все время смотрел в окно и плакал, мне все время казалось, будто я слышу, как он скулит, будто он продолжает мчаться за нами.

Вот, дорогой господин Берки, о чем я хотел Вам рассказать. Пожалуйста, напишите мне письмо обо всем. Напишите, как Динго. Я только прошу Вас, если Вы не станете смеяться, прочесть ему это мое письмо и сказать, что я не виноват, что я не мог взять его с собой и что я его никогда не забуду. Скажите ему, что, когда я стану поэтом, я напишу о нем стихотворение или басню. В этой басне пес будет говорить. И звать его будут, конечно, Динго. Пожалуйста, господин Берки, сделайте это для меня, он все поймет, только когда станете читать, смотрите ему прямо в глаза и повторяйте мое имя. Скажите ему: Анди, Анди, Анди шлет тебе привет. Говорите ему медленно, как маленькому ребенку. Вы увидите, он Вас поймет. Он заскулит, когда услышит мое имя. Это значит, что он все понял.

И наконец, я прошу Вас беречь его и угостить вкусным ужином на те деньги, что я Вам посылаю. Он больше всего любит конину (и чтоб кости были), а ее Вы можете наверняка достать в Бакше у господина Фейеша, мясника. Дорогой господин Берки, не упоминайте, пожалуйста, в письме к моей маме об этих деньгах (это мои сбережения), потому что Анна станет надо мной смеяться. Лучше всего пишите мне, пожалуйста, лично. Пока все.

Сердечный привет Вам и Вашей маме, и госпоже Риго, и всем моим товарищам, а особенно Беле Херману, Лацике Тот и Юлии Сабо и всем остальным, я с радостью о них вспоминаю.

Ваш несчастный

Андреас Сам, ученик».

ОТВЕТ

Дорогой мой Анди, я рад, что у тебя все хорошо и что ты прилежно учишься, как следует из письма твоей мамы. А по твоему письму я вижу, что ты по-прежнему складно пишешь и что почерк у тебя становится лучше. Я верю, что когда-нибудь ты станешь поэтом, а, судя по твоему покойному отцу, вам, Самам, фантазии не занимать. Что касается твоей просьбы, дорогой мой поэт, могу тебе сказать, что я с охотой бы ее выполнил, если бы не случилось то, о чем тебе, я знаю, будет очень грустно услышать.

В тот день, когда вы уехали, Динго вернулся усталый и весь избитый. Он очень долго выл и скулил. Целый день ничего не ел, хотя мы принесли ему даже печенки, только с жадностью пил воду.

На другой день мы нашли его под дверью мертвым.

Дорогой мой А. С., не горюй, в жизни бывают вещи и потяжелее — подрастешь, узнаешь. Могу тебе только сказать, что мне тоже было его очень жаль, а мама даже заплакала. Разумеется, ты переживешь это горе и в один прекрасный день вовсе о нем позабудешь. На деньги, которые я тебе посылаю (вот и проценты), купи себе вечное перо и попытайся что-нибудь написать об этом, в стихах или в прозе, и мне пришли. Если выйдет хорошо, я покажу госпоже Риго, твоей учительнице, она наверняка очень обрадуется. А если ей понравится, то, может быть, она и напечатает это в «Добром пастыре».

Все твои друзья шлют тебе привет.

Будь здоров и не очень горюй.

Твой дядя Берки».

Перевод с сербскохорватского А. Романенко.

Ташко Георгиевский

РАЗБИТОЕ ОКНО В ПОДВАЛЕ

Если из широкого парадного без дверей не подниматься наверх по лестнице, а, минуя ее, спуститься вниз, во тьму подвала, куда никогда не проникает свет, то отсюда можно попасть в четыре длинных и таких же темных коридора. В этих коридорах вечно болтаются дети и кошки, И непонятно, кто с кем играет. Дети — Алексы Сипкова, а кошки — сироты Гицы (она жила с дедушкой и бабушкой; однажды дедушка попросил, чтобы ему постелили во дворе на траве, прямо под теплыми лучами солнца, он лег бы на спину, скрестил на груди руки и умер); бабушка, сгорбленная годами, сгибалась все ниже и ниже, била и гоняла ее кошек, а Гицу ругала и проклинала. Кошек у Гицы было меньше, чем у Алексы