Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

балкона, он все чаще приходил к выводу, что они презирали его только потому, что жили у него над головой. И тогда все они представлялись ему высокими, вроде Тарзана, упитанными, гладкими, даже красивыми, — словом, настоящими господами!

Дирижер Нусрэт Спахиу, который часто выходил на балкон, накинув плащ, купленный в Вене, где он однажды дирижировал, в глазах нашего Ндэрима выглядел особенно авантажно и солидно. Как-то, в такой же вот ясный весенний день, как сегодняшний, он пригласил Ндэрима подняться к нему наверх на балкон и выпить по рюмочке. (Ведь кто тебе ближе соседа!) Ндэрим поднялся и посмотрел оттуда на жильцов нижнего этажа, сидевших на своих балконах. Они показались ему какими-то дохляками, недоростками, растерянными, глухими шавками. Один из них, драматург Агим Гроши, и вовсе выглядел страшилищем, вроде урода Франкенштейна.

«Неужели и я, — подумал Ндэрим — кажусь дирижеру и его жене, этой расфуфыренной Дардане, которая корчит из себя святую Женевьеву, таким же вот страшилищем Франкенштейном?» Не в этом ли причина ее пренебрежения? Нет, клянусь богом, Ндэрим Муса не какой-нибудь дохляк, не какая-нибудь тугоухая шавка, не уродина, как Франкенштейн. Он — гений нашего времени, гений, который создаст грандиозную трилогию.

И вот когда перед его мысленным взором вновь прошли треволнения минувших лет, когда он обошел весь свой обставленный дом, прочитав таким образом завершенную трилогию, он вдруг подскочил как ужаленный и помчался к своей жене Маклике.

— Давай пригласим в гости наших бывших соседей! Пусть посмотрят, где и как мы живем. Давненько мы с ними не встречались! Их жены отравляли мне жизнь, ну да ладно, дело прошлое. Если они относятся ко мне хорошо, порадуются, если нет — лопнут от зависти. Что скажешь, душа моя?

— Конечно, конечно! — услышал он в ответ ласточкино щебетанье.

Немедля Ндэрим сел на телефон и пригласил одного за другим всех своих бывших соседей по подъезду, живших в его секции. Каждому он говорил со спокойным достоинством, мол, не соблаговолит ли тот прибыть к нему с визитом сегодня, в шесть вечера. Не забыл пригласить он вместе с женой и своего друга детства и коллегу, прозаика Джезаира Дику, жившего в старой части города, в ветхом трехэтажном домишке, чтобы, воспользовавшись случаем, убедить того переехать наконец в новые кварталы, тем более что имеется такая возможность.

Приглашенные терялись в догадках: что за причина побудила Ндэрима Мусу их собрать? И пришли к выводу: во-первых, Ндэрим, видимо, хочет обрадовать их, пусть и с запозданием, вестью о рождении сына; во-вторых, отпраздновать завершение постройки дома, а в-третьих, может быть, он окончил свою трилогию? Пожалуй, именно окончание трилогии, считали они, и есть главная причина неожиданного приглашения. Так или иначе они дали свое согласие и захлопотали, стараясь принарядиться и приобрести подарки подороже, которые бы ему наверняка понравились. Подарки все они, исключая Джезаира, с которым не успели договориться, снабдили теплыми пожеланиями. Так, например, поэт Касэм Ходжа, живший в свое время непосредственно над его головой, купил собрание сочинений Зани Грэя и на первой странице первого тома написал:

«Ндэриму с наилучшими трилогическими пожеланиями.

12 мая…»

На картине, которую презентовал ему художник Эюп Хундози, живший над головой другого художника, Эсада Яковы, было начертано:

«Ндэриму, моему бесценному другу, с творческой любовью и авангардистскими пожеланиями, чтобы его трилогия подняла наше национальное и международное искусство еще на один этаж.

12 мая…»

Жена дирижера, та самая святая Женевьева, выдававшая себя за страстную любительницу чтения, написала на трилогии, принесенной Ндэриму в подарок:

«Великому писателю Ндэриму Мусе дарим эту трилогию в честь создания его семейной триады и завершения трилогии.

12 мая…»

Поскольку не все пришли к назначенному сроку, одни — потому что их жены задержались у своих гадких портних-копуш или у глупых парикмахерш-болтуний, другие — потому что в подобных случаях всегда предпочитали являться с опозданием, опасаясь прийти первыми, когда их никто не видит, гости поджидали запаздывавших в просторном дворе нового дома, где их развлекали своими философскими рассуждениями Ндэрим и беспечным щебетанием — Маклика. Когда все наконец собрались и, столпившись как попало, без всякой субординации, как это бывает на похоронах, с Ндэримом во главе, его супругой где-то посередине, переступили мраморный порог, начался осмотр дома. Потрясенные гости проходили по холлам, комнатам, гостиным, все более поражаясь их виду.

Скоро им бросилось в глаза, что почти все в доме, вещи и украшения, представляли собой некую триаду. В гостиной первого этажа они увидели клетку с попугаем. Ндэрим не замедлил объяснить, что тот хотя и очень молод, но весьма умен. Гости хотели было идти дальше, но хозяин дома обратился к попугаю, словно к некоему пророку:

— Изреки что-нибудь, сын мой!

Мужчины и женщины замерли в молчании и, широко раскрыв глаза, ждали, что они услышат.

— Страдание! — изрек попугай.

Одни скрыли свое изумление под иронической ухмылкой, другие открыто рассмеялись. Тем временем все поднялись на второй этаж, где их поджидала новая неожиданность. В большой гостиной, располагавшейся точно над нижней, находилась другая клетка, а в ней — попугай, несколько крупнее и, пожалуй, красивее первого. Когда все окружили клетку, Ндэрим и на сей раз обратился к птице:

— Изреки же что-нибудь, мой профессор!

— Любовь — это зависть.

Женщины, у которых было просветлели лица, когда они услышали первое слово, тут же помрачнели, дослушав изречение до конца. Они сочли его недостаточно ясным, и не потому, что оно не нравилось им по существу, просто они не могли взять в толк, какая связь между этими словами. В их души закралось подозрение, не созвал ли их Ндэрим для того, чтобы посмеяться над ними?

Когда гости решили, что игра окончилась, они оказались в гостиной третьего этажа и увидели там снова попугая, значительно более крупного и красивого, чем два первых. Попугай помешал им оценить в полной мере три картины и три скульптуры, украшавшие гостиную и бывшие втрое прекраснее чем на первом, и вдвое — чем на втором этаже. Дождавшись, пока все подошли к клетке, Ндэрим обратился к попугаю:

— Изреки что-нибудь, мой философ!

— На стуле создаются трилогия и слава!

Ндэрим Муса засиял, как счастливый молодожен после первой брачной ночи или восторженный поэт, внимающий похвалам, вовсе им не заслуженным.

Но заметив, что гости явно не улавливают смысла изречений его попугаев, Ндэрим торжественно заговорил:

— Дорогие гости! Все вы понимаете, что истинно великие творения не нуждаются в разъяснениях. Отчего же, можете вы спросить? Не буду цитировать здесь достопочтенного Фрейда, скажу лишь, что в творчестве главную роль играет не рациональное начало,