Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

— Одним нравятся брюнетки, другим — блондинки, одни, имея дело с женщиной, предпочитают раздевать ее донага, а другие — лишь слегка надорвать ее ночную рубашку; одни играют в карты, другие — в биллиард; одни держат кроликов, другие — попугаев; одни любят битл-музыку, другие — серьезную; одни — стихи, другие — романы; мне же по душе трилогия и только трилогия.

Трилогия, по убеждению Ндэрима Мусы, была самым сложным, но именно поэтому и наиболее значительным художественным жанром, а писателей, создававших трилогии, он почитал самыми великими во все времена и у всех народов. Эта форма дает возможность высказать любую мысль, объять всю вселенную, проникнуть в смысл жизни. В своей будущей трилогии, где будет три действующих лица с ярким философско-этическим мировоззрением и современной психологической структурой, он покажет достоинства, недостатки и типические проблемы людей наших дней. Но… мог ли он приступить к созданию трилогии, этого столь грандиозного как с точки зрения качества, так и с точки зрения объема произведения, коль скоро у него не было условий для работы, без коих, по его глубокому убеждению, не было смысла даже приниматься за такой труд.

Прежде он жил на первом этаже огромного одиннадцатиэтажного дома. В доме было девять подъездов, в каждом из них — по тридцать однокомнатных и двухкомнатных квартир. А находился этот дом на улице Борцов за мир, где маленьких домиков и вовсе не было. Уж так случилось, что в его подъезде жили, главным образом, люди творческого труда: писатели, художники, скульпторы, актеры театра и кино, композиторы.

Непосредственно над его головой, на втором этаже, помещался поэт Касэм Ходжа; на третьем — прямо над головой Касэма — жил другой поэт, Бедри Шюти, на четвертом — над головой Бедри — художник Эюп Хундози, на пятом этаже, над Эюпом, жил второй художник, Эсад Якова; на шестом — над садом — скульптор Тэфик Тёрры; на седьмом этаже, сразу же над головой Тэфика, проживал актер Шеремет Кастрати; на девятом — над Шереметом — второй актер, Авни Бейтэ; на десятом, над головой актера Авни, жил композитор Виктор Карахасани, над его головой, на одиннадцатом этаже, разместился дирижер Нусрэт Спахиу. Он-то и завершал эту, конечно же случайную, но поразительную иерархию.

Как-то раз наш Ндэрим в состоянии полной прострации, когда ему не работалось и не спалось, в состоянии, мучившем его в то время довольно часто, подсчитал, что если каждая семья в среднем состоит из трех членов, то во всех трех секциях подъезда, исключая, конечно, его соседей по этажу, над его головой пребывает девяносто человек, составляющие все вместе — стар и млад — почти четыре с половиной тонны человеческой массы.

Но поскольку ему представлялось, что на него в равной степени давит и вес семейств, проживавших в других подъездах, получалось, что над его бедной головушкой нависала тяжесть восьмисот десяти человек. И этот невероятно тяжелый груз мяса, костей, крови был чрезмерным даже для такой большой и крепкой головы, какой обладал Ндэрим Муса. Как бы там ни было, он бы выдержал весь этот вес — на худой конец начал бы делать комплекс упражнений для укрепления мускулатуры шеи, но он был совершенно не в состоянии выносить самые разнообразные беды, которые вольно или невольно обрушивали ему на голову жены его коллег, проживавшие на верхних этажах, и особенно Мамурья, супруга поэта Касэма Ходжи, из квартиры непосредственно над ним.

По утрам он просыпался от шума-гама, ругани, плача, всех этих досвиданий-прощаний, туда-сюда хождений, приходов-уходов, уходов-приходов, он сказал — она сказала, наухошепотов, клянусь-обещаю, всяких там: я вот тебе, смотри у меня и других абсолютно самобытных или заимствованных выражений. Он проклинал свою судьбу, это дырявое решето, за то, что он вынужден все это выслушивать. А когда приходило время отправляться на службу, Мамурья — вся голова в бигудях — принималась вытрясать с балкона простыни, одеяла, подушки, ковры и коврики, пледы, пеленки, пиджаки, брюки, пальто, так что пыль летела ему на волосы, на костюм, и, приходя на службу, он зачастую бывал похож то ли на пекаря, то ли на мельника. А стоило ему выйти немного позднее, как он рисковал быть облитым каким-нибудь жиром, рисовой кашей, свернувшимся молоком, испортившейся простоквашей, тухлыми яйцами, и тогда он должен был возвращаться и переодеваться.

— Эта ведьма отравляет мне жизнь, — жаловался Ндэрим. — Впрочем, откуда ей, деревенщине, знать, как подобает жить в столице.

Когда ему случалось устать, хотя он не очень-то утруждал себя, стараясь не растрачивать свой талант на всякие однодневки, он никогда не мог по-человечески отдохнуть: женщины его подъезда запускали приемники на всю мощь, стремясь, очевидно, доставить удовольствие не только себе, но и всему дому.

Вечерами, когда являлось драгоценное вдохновение, вызывавшее полет фантазии, и он окружал себя карандашами, ручками, чернильницами и листами бумаги, его нежные барабанные перепонки, тонкие, как папиросная бумага, чуть не лопались от разудалых музыкальных ритмов, каких-то диалогов-монологов, записанных на магнитофонную пленку с радио или телевизора артистами местного Большого театра. Он вскакивал, метался по комнате, как безумный, и посылал по адресу жен своих коллег тысячи проклятий, которые могли бы разбудить и медведя от зимней спячки. Хлопнув дверью, он мчался на кухню, но и там — увы! — его встречало журчанье воды в душе: жена соседа уже готовилась к вечерней встрече с мужем.

Доведенный до отчаяния, он, словно кошка, ищущая где бы окотиться, выскакивал за дверь, долго бродил по улицам и оказывался в конце концов в кафе «Омар Хайям», «Гайрэт» или «Афродита», где находил какого-нибудь бедолагу, повздорившего перед сном с женой. А ближе к полуночи, убежденный, что в его подъезде наверняка уже воцарились тишина и покой, он возвращался полный радостных надежд, но — боже ты мой!!! — храп соседей проникал сквозь стены, потолок, пол, и внутри у него все опять начинало клокотать. И все-таки эти неприятности, которые ему доставляли соседи и от которых человеку с душой поэта и в больницу недолго угодить, можно было бы как-то выдержать, если бы еще не одно обстоятельство, самое тяжкое и оскорбительное.

Наш Ндэрим был твердо убежден, что столь достойный человек, как он, ни в коем случае не может примириться с тем, что соседи с верхних этажей — и чем выше, тем это проявлялось сильнее — глядели на него свысока, с каким-то непонятным ему пренебрежением. Откуда это пренебрежение? Уж не оттого ли, что он поздно женился? Или, может быть, сыграли роль его слова о том, что он собирается создать монументальное произведение — трилогию, а все еще не создал? Или потому, что он жил как-то не по-людски? Глядя на верхних жильцов со своего