Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

— Где же наша свобода? — спрашивает Диме Кушелев.

— Ишь чего захотел! — торжествует староста. — Все превратится в огонь и воду. Грядет потоп! Он все смоет, грядет потоп… На земле ничего не останется…

— Нет, — говорит первый народный поэт Голтак Пумпалоский. — Это не потоп. Все выдумал этот дьявол окаянный. Дом Спиро Донева горит.

Народ бросается к горящему дому.

Из дома вырываются языки пламени и несутся вопли жены и детей Донева. Кажется, будто горит и вопит вся долина. Клим Ангелоский стоит у дома, никого к нему не подпуская. Не своим голосом он кричит:

— Пусть горят, пусть живьем испекутся!

— Люди, братья! — несется из горящего дома. — Дети горят! Спасите…

Толпа расступилась. Появился Тацко с револьвером в руке, в одной рубахе, босой. В нескольких шагах от Клима он остановился как вкопанный. Они впились друг в друга горящими глазами.

— Так. Значит, теперь мы враги, — грозно говорит Клим. — Враги, и баста.

Тацко вытащил ноги, утонувшие по щиколотку в грязи, и сделал шаг назад. Ему показалось, что пламя охватило его и он горит, словно дерево, сраженное молнией. Потом он похолодел, как мертвец, и капли холодного пота, словно инеем, покрыли его усталое лицо. Тацко поднял свою маленькую толстую короткопалую руку и начал протирать глаза, точно хотел пробудиться от сна. Это какой-то страшный бред, он не может поверить, что перед ним Клим, и слова, которые прямо так и жгут, слетают с его губ. Впору сойти с ума от всего этого.

— Что же ты молчишь, товарищ комиссар? — слышится в реве пламени голос. — Ясно, ты теперь на их стороне. Ведь моя жена и мои дети ничего не стоят. Они ведь мыши, а не люди.

Тацко снова вытащил ноги из грязи и шагнул вперед. Снова его обожгла мысль о бегстве. «Бежать, бежать отсюда подальше», — сверлило мозг. Разве таким представлялся первый солнечный день свободы? (Где мечты, где солнце?) Кругом одни снопы огня и дыма. Пожар. Неужто мало пожаров уже было на этой земле?..

«…На войне все было иначе», — думает Тацко и вспоминает, как однажды, на закате, они отдыхали, растянувшись в еще не остывшей борозде, и бойцы долго-долго рассказывали друг другу всякие истории. Не о том, что было, а что будет, что передумано за долгие годы борьбы. Война подходила к концу, и рассказы бойцов походили один на другой.

— Мы тебе свадьбу, товарищ комиссар, настоящую устроим, и я буду на волынке играть, — говорил Клим. — Так буду играть, что твоя женушка снова, как невеста, станет веселиться.

— Однажды ты мне уже играл, — смеялся Тацко. — Не очень удачно получилось. Теперь мой черед играть для тебя.

— Играть будем сколько душе захочется, — смеялись они дружно. Но думали не о том. Их мечту трудно пересказать. Глубоко в сердце была она запрятана. Им хотелось потом, когда она осуществится, удивить и солнце, и небо, а злому ветру преградить дорогу. «Все наши сны сводились к одному — ожиданию победы», — думал Тацко.

Клим, узнав о гибели жены и детей, прямо тенью стал. Ведь все потерял. Воевал отчаянно, как голодный зверь, все ждал конца войны. Быть может, еще надеялся. Наверняка надеялся.

Тацко пошатнулся, отворачиваясь от горящего ненавистью взгляда Клима.

— Остановись, товарищ комиссар, остановись! — крикнул ему Клим.

Тацко вздрогнул, словно пробудился от страшного сна, — с адским грохотом рухнул дом Спиро Донева. Вой пламени, вопли детей огласили долину.

— Люди, братья! Дети мои горят…

— Остановись, товарищ Тацко. Первым я застрелю тебя! — с угрозой снова крикнул Клим.

— Предатель, — заскрежетал зубами Тацко. — Ты предатель, Клим. Всех нас позоришь. Разве этому учили тебя партия и революция? Убирайся с дороги, не то застрелю… Вперед, люди, вперед, братья! Так велит революция. Только вперед, без страха и сомнений! Так велит партия…

Сквозь огонь люди бросились в дом. Спасать детей. Босыми ногами топтали пламя. Детей унесли подальше от огня.

И тут пошел дождь.

Тацко точно врос в грязь босыми ногами, ладонью отбросил назад лезущие в глаза взлохмаченные волосы. Потом, будто сам был сражен пулей, содрогаясь от рыданий, опустился рядом с телом Клима Ангелоского.

— Товарищ, — позвал Тацко. — Добрый мой товарищ…

А дождь все усиливался. Он лил и лил не переставая, превращая землю в грязь и пепел…

Перевод с македонского Ю. Беляевой.

Бранимир Щепанович

СМЕРТЬ ГОСПОДИНА ГОЛУЖИ

Прошло несколько душных и полных неизвестности дней, а о господине Голуже ничего не удалось узнать, кроме его необычной фамилии, которая кривым почерком была вписана в пыльную гостиничную книгу. Тщетно досужие обыватели следили за ним, втайне ожидая, что каким-нибудь неосмотрительным шагом он выдаст себя и откроет свои намерения. Этот долговязый незнакомец в черном костюме и черной шляпе, надвинутой на самые брови, чтобы защитить лоб от слишком яркого солнца или, может быть, чтобы спрятать свои глаза, как назло, ни о ком не расспрашивал, никому не писал и не звонил. Он двигался подобно одинокой тени — беззвучно и непредвидимо. «У него водятся деньги, — утверждали те, что победнее, — наверно, он игрок». «К сожалению, нет, — вздыхали умудренные опытом старики, — иначе мы б его мигом оставили без штанов». Однако все сходились в одном — он не шпион, потому что он часто разговаривал сам с собою и до неприличия избегал знакомства с кем-либо из них. В конце концов кто-то спросил: «А может, он приехал просто отдыхать?» Большинство, однако, усомнилось в том, чтобы такой отменный господин остановил свой выбор на их захолустном городишке при наличии стольких курортов.

— В чем мы перед ним, подлецом, провинились, за что он нас мучает, — сокрушались самые любопытные. Неужели мы так и не узнаем, кто он, откуда и каковы его намерения?

— Разве вы не видите печати несчастья у него на лице, — воскликнула какая-то женщина.

Самые нетерпеливые устремились к мосту: тут, напоминая зловещего ворона, господин Голужа каждый день стоял в одиночестве, перегнувшись над каменным парапетом, и внимательно, словно замышляя что-то недоброе, смотрел на фиолетовую реку, которая, силясь обогнать самое себя, спешила на север. Однако на мосту его не оказалось, и многие решили, что он исчез неким таинственным образом и, значит, загадка его неожиданного появления здесь останется нераскрытой.

— Так нам и надо, раз мы колеблемся, — произнес один из них — тот, что всегда колебался.

Но именно в эту минуту господин Голужа неожиданно откуда-то появился и вошел в главную городскую кофейню. И пока он элегантно пробирался между мгновенно притихшими гостями, ища рассеянным взглядом свободный столик, все в самом деле заметили на его лице следы волнений.