Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

а иррациональное, заложенное природой в человеке. Но коль скоро я вижу, что вы в какой-то степени растеряны, мне придется добавить следующее: мой дом, полностью завершенный и окончательно обставленный, и есть моя трилогия, не имеющая себе равных в истории тысячелетней человеческой культуры. Моя трилогия имеет три этажа, на каждом этаже — три комнаты, а в каждой картине — три мотива. В гостиных на каждом этаже по попугаю. И каждый из них — персонаж, олицетворяющий определенную тенденцию жизни и, соответственно, искусства; семья моя, проживающая в этой трилогии, состоит из трех человек. Питаю надежду, что посредством этого дома-трилогии мне удалось создать синтез традиционного и современного искусства. А искусство, как вам это известно, мои глубокоуважаемые гости, должно ласкать взор, быть пищей для ума и вдохновляющей силой для тела.

— Эта трилогия рассеяла туман на том пути, по которому сознательно или бессознательно идем все мы, — сказал поэт Касэм Ходжа.

— Эта трилогия является прекрасным практическим разрешением сложных теоретических проблем искусства, — сказал художник Эсад Якова.

— Эта трилогия для нас образец, на который мы должны равняться, однако вряд ли нам удастся достичь ее художественного уровня, — сказал композитор Виктор Карахасани.

— Эта трилогия будет жить в веках как свидетельство любви наших творческих работников к народу, стране, культуре и его будущему! — не утерпел и воскликнул Джезаир Дика.

— Да здравствует трилогия! — закричали в один голос все творческие работники.

— Да будет так! Да будет так! — отозвались их жены.

И зазвенели бокалы, и послышались звонкие поцелуи, и зазвучала песня. Песня о трилогии…

Перевод с албанского Р. Кочи.

Живко Чинго

ПОЖАР

— Война кончилась, — проснувшись, шепотом сообщали друг другу люди.

Солдаты ушли тайком, ночью, словно воры.

— Теперь, того и гляди, нагрянет и босое войско безбожников, — ворчал церковный староста.

— И никакое это не войско, — говорил Голтак Пумпалоский, будущий народный поэт, — это наши люди. Идет свобода.

— А где солнце-то, человече? Помилуй мя, господи! — И, глянув вверх, поп Антим перекрестился.

— И правда, где солнце? — дивились старики, испуганно уставившись на небеса.

Солнце покинуло небо Пасквелии.

— Одному богу известно, что станется с нами, — крестясь, говорил староста.

— Все известно! Приидет суд господень, — утверждал поп Антим. — Смотрите — небо и земля стынут.

С озера подул студеный ветер, обдавая все вокруг холодом. Гулко загудели своими чугунными голосами колокола. Люди не двигались с места, они точно оледенели.

Грозное знамение виделось им: Земля раскололась на тысячи кусков. Ниспал огонь с неба, и послышалось слово пророка:

— И вся земля будет пустынею и ужасом. И превратятся реки в смолу, солнце — во тьму и луна — в кровь, прежде нежели наступит суд господень, великий и страшный.

— Что будет с нами, о господи?! — вопрошал из толпы один.

— Мало мы разве намучились, оставил бы ты нас в покое, — умолял другой.

— Держи собаку на цепи — она взбесится, а уж человек и подавно, — добавил Диме Кушелев.

— Люди же мы, господи! А не лягушки, чтоб нас змеи ели! — говорили в толпе.

— Люди, люди, люди! — взвился к небу тысячеголосый хор.

А к вечеру прибыл в село первый боец Народно-освободительной армии, сын Иванки Трайческой, по прозвищу Весельчак, и ну давай распекать народ на все корки.

— Освободили мы вас, — говорил Весельчак, — а вы тут революцию предаете?! Перед попом Антимом на колени падаете, молитвы поете? Погодите, вот приедет товарищ Тацко, он тут наведет у вас порядок! Нешто вы люди, черт-те что, срам один!

Шлепая босыми ногами по грязи и вздымая руки к небу, Димко Плосков все собирался заговорить. Откроет рот, глотнет воздуха, а голоса-то и нет. Наконец голос прорвался, словно лопнула карбидная лампа, и он проговорил:

— Нельзя так, Весельчак, как-никак люди ведь мы…

— Так если вы люди, растуды твою!.. — закричал Весельчак, и его красивая кудрявая шевелюра так и затряслась от смеха. — Коли вы люди, братушки мои, то и пойте, как людям положено. Теперь вы свободны и можете петь сколько вашей душе угодно.

— Как это понимать? — спросил, щуря свои гноящиеся глаза, Алекса Ристеский, — как это, человече божий, свободны, а?..

— А нам всегда так говорили, — сказал Димко Плосков. — И к сербам, и к болгарам этим заманивали…

— Каждый вытворял с нами что хотел, — вытирая слезу, произнес Алекса.

— Ты, Весельчак, свой человек, — сказал Димко Плосков. — Говори правду. Что ждет наши бедные головы?

— Нас всегда обманывали, — сказал Алекса. — Шиш под нос — вот она свобода наша. Так намучились, что никакой веры у нас не осталось.

— Вы свободны! — прокричал во весь голос Весельчак. — Вы свободны — так говорит революция. Жить будете свободными. И должны верить, коли революция так говорит. Она никогда не обманывает.

— Мы всякого насмотрелись. Что ж, поглядим и на нее, — рассудил Димко Плосков.

— Погодите, — продолжал Весельчак, — все узнаете сами. Вот только приедет товарищ Тацко, он все вам растолкует. Речь будет держать перед народом.

— А ты сам-то кто будешь? — осмелел сразу повеселевший народ.

— Я, други мои, — произнес Весельчак, широко улыбаясь и поглаживая пятиконечную звездочку на шапке, — я ближе всех к товарищу Тацко, связной я… Секретные сообщения, директивы срочные — вот они, мои дела.

— Ну, скажу тебе, высоко ты залетел… Держи тогда и ты речь перед народом, — сказал Димко Плосков.

— Давай, давай! Скажи что-нибудь, — потребовали пасквелчане.

— Ну так вот, — почесывая под распахнутой рубахой грудь, начал Весельчак. — Теперь вы все будете свободны и жить станете по-новому, а как — народ и народная власть решит. И никакого тут, значит, обману нет. Дело ясное. Вот, к примеру, скажут люди: Спиро Донев землю у народа награбил и пусть он ее вернет народу. Землю поделим между бедняками — и баста. Пойдем дальше, товарищи… Амбар у Яникия Крлева забит зерном, а народ с голоду помирает. Поделим зерно поровну — и баста. Пойдем дальше, товарищи. Лавка Шапкаря забита мешками соли и сахара. Раздадим народу, пусть полакомится сахарком, пусть побалуется сольцой. Пойдем дальше, товарищи… так и пойдем вперед без всяких помех…

— Не так уж плохо, — отозвался Димко Плосков.

— Чего уж лучше, — сказал Диме Кушелев. — Мы тебя, Весельчак, старостой выберем. Нам такой староста нужен, чтобы за народ стоял. А эта скотина, Спиро Донев, всю душу нам вымотал.

— Какой из меня староста, сват милый? — давясь смехом, выкрикнул Весельчак. — Какой я, к черту, староста? Не будет больше на свете старост, всех изничтожим! А из Спиро Донева душу вытрясем, — заверил он, зло сплевывая.

— Так будет по справедливости, — поддержали его крестьяне, — а то эта собака совсем нас замучила…

— Да здравствует народ! — воскликнул со слезами радости на глазах поэт Голтак Пумпалоский и запел