Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

Сипкова детей, у него их было ровно девять. Те, которым еще не исполнилось пяти, все ходили в платьях, и трудно было догадаться, кто из них мальчик, а кто девочка. Все они были стриженые и сопливые. В самом низу, на дне подвала, где проходят канализационные и водопроводные трубы, жила Богородица с двумя сыновьями и деверем — братом мужа (простил ли его господь бог?). Налево от входа жили две одинокие женщины: вдова и незамужняя.

Евгения с матерью (впрочем, почему ее называли матерью?) занимала в подвале самую маленькую каморку. От семейства Алексы Сипкова их отделяла тонкая перегородка, а окно у них было общее. Из-за этого окна перегородка была не достроена, чтобы его можно было открывать. Но окно никогда не открывали. По краям рамы торчали языки разбитого стекла. По вечерам мать завешивала свою часть окна одеялом, а Сипковы никогда этого не делали. Из их комнаты всегда можно было смотреть на улицу, и с улицы каждый мог заглянуть к ним. Скрывать им было нечего. Детей укладывали поперек на двух кроватях, а отец и мать спали на полу. Евгения ненавидела одеяло, которым мать закрывала их половину окна. Черное и ветхое, оно прятало дурное. Не раз, когда она вечерами мерзла на улице, ей хотелось сорвать это одеяло и проникнуть в комнату (пусть, мамочка, окно будет открыто, пусть все заглядывают внутрь, а ты натягиваешь на окно черную тряпку, смотри, как дети Сипковых, точно рыбы, рядком лежат на кроватях), но она не шевелилась, оставаясь наедине со своими мыслями и холодом, пробиравшим до костей. За одеялом ее мать и тот человек, высокий, будто злость делала его еще выше, с идиотскими, под редкими бровями, глазами. Когда у Сипковых гасили свет, Евгения покидала улицу и переселялась в темноту подвала. Там было тепло и тихо. Подходила одна из кошек Гицы и долго терлась хвостом о ноги Евгении, пока девочка не усаживалась, скрючившись, под лестницей и не брала кошку на колени. Во мраке подвала кошачьи глаза горели красными угольками. Эти угольки уводили Евгению в детство: сколько она себя помнит, отца у нее не было. Правда, один худой человек с желтым лицом и морщинами вокруг глаз и рта, без растительности на лице, лысый, без бровей, с тонким голосом раз в месяц приходит к Евгении, берет ее за руку и ведет в город, показывает витрины, автобусы, реку, небо и горы над городом, покупает конфеты и приводит назад к окну, завешенному одеялом (я тебе не отец, запомни это, но твоя мать мне законная жена, мы с ней были в браке четыре года, но тебя тогда не было и в помине, это ты хорошо запомни, а потом, когда ты появилась на свет, уж как, и сказать тебе не могу, потом я тебя полюбил, хоть я и не отец тебе, запомни, а мать твоя — венчанная жена мне), говорит он тонким голосом, оставляет ее под окном, по нескольку раз оборачивается, машет ей рукой на прощанье и постепенно, постепенно исчезает в темноте улицы. Но в девочке долго еще оставался свет, похожий на тот, что излучали кошачьи угольки. Несколько раз Сипкова, увидев Евгению под лестницей, звала ее к ним и хотела уложить вместе со своими детьми, но девочка отказывалась, говоря, что она здесь не потому, что ей некуда деваться, а потому, что ей хочется играть с кошками, она любит с ними играть. Однако, когда жена Алексы уходила, Евгения шла к двум женщинам — вдове и незамужней. Стучалась в их дверь, они хором отвечали: да-а! Евгения открывала дверь, они насмешливо переглядывались и, не приглашая ее войти, тут же начинали раздеваться (о, что за отвратительное на них было белье!), и девочке ничего не оставалось, как попятиться назад и тихо закрыть за собой дверь. Обе женщины долго и громко смеялись. Под лестницей уже не было ни кошки, ни ее уголечков-глаз, тех светлых ступенек, по которым девочка спускалась в детство. Случалось, что женщины, сжалившись над Евгенией, впускали ее к себе, предлагали сесть, даже угощали, расспрашивали про самые обыкновенные вещи — про жену Алексы Сипкова и про ее девятерых детей, или же говорили о Гице (неизвестно, с каких пор она обожает кошек, они вечно возле нее, а старик лежит в своем углу, глядит в потолок и в голос пересчитывает постолы, что висят на балке, кошки прыгают у него на животе и щекочут хвостами, а бабушка подкарауливает кошек в другом углу комнаты и, если какая слишком разойдется, бьет ее хворостиной, отчего Гица плачет). Особый интерес обе женщины проявляли к Богородице (Святая!). А уж смеялись как (Икона!)! Падали на кровать, задирали платья, показывая голые ноги. Потом они сажали Евгению между собой, и каждая шептала ей на ухо: «Ее вовсе не Богородицей зовут», — говорила вдова, а незамужняя прибавляла: «Она тоже из ваших мест, из Боденско, никто не знает ее имени, а Богородицей ее прозвали из-за испитого лица». Взглянув на вдову и точно получив наказ ее горящих глаз, незамужняя продолжала: «Брат ее мужа — да простит его господь — играет не только на мандолине, но и на Богородице, ха-ха-ха!» Девочка же только смотрела на них, слушала, что они говорят, но думать не успевала. Однажды она пошла к женщинам, чтобы о чем-то спросить, и, забыв постучать, открыла дверь и остановилась на пороге. Старший сын Богородицы лежал на незамужней, а вдова, запустив одну руку в его волосы, другой гладила его по спине. Евгению женщины не заметили. Все бы обошлось, если бы девочка не забыла уйти, но она будто остолбенела в дверях комнаты. А тут пришли дети Алексы и запищали: «Ой, сына Богородицы бьют!», вдова обернулась и вытолкала Евгению вместе с ними. С тех пор она к женщинам не ходила. А они, завидев Евгению, орали благим матом: «Подзаборная, подзаборная, подзаборная!», а дети Алексы Сипкова и другие с их улицы обступают ее и странно на нее смотрят. Куда убежать?

Если мужчины, того самого, с редкими бровями и сутулой спиной, не было, одеяло на окне не висело и небо могло войти в их комнату. Евгения приходила домой с опущенной головой и невидящими глазами. «Мама, на улице скоро наводнение будет», — говорила Евгения. «Какое наводнение, дура!» — отвечает мать, слоняясь по комнате и стараясь что-то вспомнить. «Весна, мамочка, приходит из земли, как наводнение», но мать ложится на кровать, ухватившись руками за верхнюю ее перекладину, вытягивает подбородок и смотрит в окно без стекла, глаза ее