Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

Мужья этих женщин были в немецком плену, на принудительных работах или служили у немцев. А жены пустились в торговлю, мешочничество и вообще сомнительные дела, связанные с ночными поездами.

По пути на станцию крестьяне собирались группами — боялись унтера Вернера, — он стрелял без разбора.

Самошанцы располагались в вагонах, доставали из мешков еду. От желтого света фонаря их лица казались восковыми, полумертвыми. Раскладывали на коленях чистые полотенца, крестились и вытаскивали белый хлеб, сало, крутые яйца. Ели торопливо, давились, глотая непрожеванную пищу, икали, выпучив перепуганные глаза.

Под крики, свистки железнодорожного служащего, лязг буферов поезд переводили на главный путь. Крестьяне ликовали и заговорщицки посмеивались — задаром везут. Из депо подавали паровоз, он набирал воду, свистел, разводил пары, выпускал их клубами. Пока поезд рывками перегоняли с запасного пути на главный, крестьян в вагонах мотало из стороны в сторону. Сидящие шатались, давились, кашляли, но есть не бросали. Тихо, сквозь зубы ругали кондуктора.

Поезд трогался вовремя, набирал скорость. В опущенное окно летели копоть, горящие угольки. Мелькала сторожка обходчика, кладбище, и поезд выходил на просторы.

По деревьям вдоль полотна видно — близко первая станция. Всех охватывает тревога. Остатки пищи глотают с такой поспешностью, словно едят в последний раз. Суют в мешки полотенца и крепко прижимаются друг к другу на лавках, точно перед грозой.

Поезд въезжает на станцию в облаках пара, словно в табачном дыму, и мальчик Исаковых, прижавшись лицом к стеклу, старательно складывает латинские буквы: Paa-dii-naa. Неуверенный в своем знании латинского шрифта, поворачивается к отцу и деду.

— Падина, да?

Дед пересчитывает корзины, у него всегда не хватает одной, а мрачный отец нехотя отвечает:

— Падина.

— Опять словаки, да? — обычно спрашивает мальчик.

— Тотовцы[61], — шепчет отец.

Мальчик еще бы расспрашивал, но заскрипели тормоза, и, вынырнув из пара, как из густого тумана, показались мужчины и женщины в словацкой одежде. Их много. Лезут в вагоны, кричат:

— А ну, двигайтесь!

— Держись, Павлушка!

Это бурчит отец, вспоминая знаменитого словацкого футболиста Павлушку, которому так кричали болельщики в те мирные времена, когда еще играли село на село.

Самошанцы смеются, но тут же зажимают себе рот рукой, обрывая смех.

Словаки вваливаются в вагон, точно бежали всю дорогу, запыхавшиеся, с безумными глазами, не прерывая начатый еще в деревне или на станции разговор. Расталкивают самошанцев, хватают за воротники и сгоняют с деревянных лавок — занимают их места.

Самошанцы неохотно, но не говоря ни слова встают.

Теперь сидят падинские словаки, а самошанские сербы стоят в проходах между лавками, подпирают стенки вагона, с завистью и ненавистью глядя на тех, кто их согнал. Смена произошла в тишине, без единого слова. Только где-то в глубине вагона слышен нетерпеливый голос тотовца:

— Двигайся, мать твою…

Поезд идет.

Еще недавно так приятно и звонко постукивали на стыках колеса.

Теперь уже мальчик не может прильнуть худеньким бледным лицом к влажному стеклу и смотреть на бегущие мимо столбы, на испуганного зайца, пересекающего поле, — вместе с отцом и дедом его вытеснили в коридор. Костлявая рука деда больно вцепилась ему в плечо. Будто его хотят забрать, а дед не отдает, крепко прижимая к себе.

На следующей станции, Ковачице, еще одном словацком селе, та же буча, что в Падине, — и последние самошанцы оказываются в коридоре. Ковачинцы, как падинцы, молча занимают места в проходах, спихивают с лавки последнего, вжавшего голову в плечи самошанца, проталкиваются вперед, и мальчик с дедом и отцом оказываются в тамбуре.

Мальчик пытается выбраться из широких словацких юбок, оттолкнуть щекочущий лицо мех чужих кунтушей. Воняет нафталином, это навалился на него толстозадый словак в пестрядевых штанах, который упорно молотит кулаками в спину женщины — пробивается в вагон. Теперь даже стука колес не слышно. Только мягкий, певучий словацкий говор. Запах пота.

До самой Дебелячи мальчик старается убрать со щек мех чужой куртки, поймать хоть лучик света из окна, но дед, он слабее напирающих изнутри, подталкивает его к двери уборной. Оттуда идет смрад. Мальчик злится на деда. Отец же, задрав голову, смотрит в потолок, на засиженный мухами газовый фонарь, и, кажется, старается ничего не видеть.

В Дебеляче — ее мальчик знает по ярмаркам, множеству лошадей на базарной площади и пряничным сердечкам, — садятся венгры.

В Дебеляче живут одни венгры. Поезд здесь стоит дольше. Сквозь давку, юбки и полушубки, под шум дождя доносится из громкоговорителя на станции музыка. Печальный женский голос тихо поет по-венгерски:

Kisétáltam nagy — körösi temetőn

Elvesztettem piros — sárga keszkenőm[62].

Венгры вскакивают еще на ходу. Все веселые и почти все пьяные. Цепляются за поручни на ступеньках. Мальчик слышит их ругань и стон не успевшего убраться вовремя самошанца.

Спокойно, без лишнего шума, но щедро раздавая самошанцам тумаки, венгры вваливаются в вагоны.

Теперь с лавок подымаются словаки, уступая места венграм.

Те не спеша усаживаются, расслабляются, стряхивают с папах капли дождя, а сербы отступают в уборные, вылезают на гремящие железные площадки между вагонами.

Кто-то кричит по-венгерски, что сербская свинья отдавила ему ногу!

— Убирайся, рац[63]! — расхрабрился и какой-то словак.

Со всех сторон поминают рацкую мать.

Мальчик с дедом в уборной. Дед все крепче прижимает его к себе, старается закрыть ему глаза, делая вид, что поправляет на нем шапку. Он явно не хочет, чтобы ребенок видел это все и слышал. Всякий раз он закаивался брать его с собой, но только пока не наступал день отъезда, когда в нем брал верх мешочник. Мальчик сердится, отталкивает деда, как в субботу вечером, когда его купают и мыло щиплет глаза. У деда белки выпученных глаз блестят, будто большие стекла. Усталый и напуганный, он сидит на толчке, держа мальчика между ног. Мешок одного из двух самошанцев, тоже забившихся в уборную, бьет мальчика по лицу. Мешок пахнет свиным салом.

Идет банатский поезд.

Дальше — шум и гам на станции Црепая. Одни по-сербски кричат, что мест нет, другие по-венгерски деловито кроют рацкую мать и орут, что всех их нужно заставить идти пехом. И куда только она ездит, рацкая погань, — не умолкает тот же голос, — надо запретить и все!

А дед смешной. Сидит, раскорячившись на толчке, и лицо такое, будто нужду справляет.

Мальчик подымается на носки и через разделенное пополам окно смотрит, как црепайцы виснут на ступеньках. Лица у них мокрые от дождя.

Поезд пыхтит, стонет, едва ползет. В окно летят угольки, копоть режет глаза. Снова скрипят тормоза, паровоз скрежещет, выпускает пар. Кондуктор кричит:

— Фраааааанц-вееееелд!

Это слово он поет в