Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

А может быть, дело было в субботе.

Была суббота, и все население Каприе высыпало в душный полумрак на свой изогнутый мол. Десять минут назад отвалил белый пассажирский пароход — единственная связь с внешним миром, и на молу осталось небольшое замкнутое сообщество людей с тесно переплетенными, запутанными отношениями, некий анклав в сумрачном пространстве между морем и небом. Каким же ничтожным и невзрачным показался им большой мир, представленный двумя чужаками, жалкими беспомощно стоящими на палубе дряхлой рассыпающейся посудины скитальцами, лишний раз доказывающими, что нет ничего на свете прочнее и надежнее маленького, но сплоченного круга своих, близких, какими бы они ни были. А чужие — как смешно и занятно на них смотреть!

По субботней традиции Каприе вышло на мол. Мол заменял им и вечернее корзо, и танцы, и кино, и телевидение (здесь ведь не было электричества), и просто это было единственное замощенное место, где можно, не испортив, показать новые башмаки. Опираясь на палки, вышли старики, пережевывая беззубыми ртами обывательскую премудрость, вышли местные рыбаки в белых по случаю субботы рубашках, но в будничных, полинялых и заплатанных штанах, вышли женщины в черных платках и уселись на пристенок мола в приличном отдалении от мужчин, вышли молодые парни с поднятыми воротниками штормовок, и юные дочери Каприе — хихикать над их плоскими шутками. Все они двигались в самых разных направлениях, произвольно меняя порядок и место, словно без устали импровизирующий гротескный кордебалет — каприйское каприччио. Они сходились и расходились в бесчисленных комбинациях, но ни один человек, от глубокого старика до малого ребенка, не отказался от удовольствия постоять перед шхуной, пристально рассматривая ее экипаж.

Каждый глазел по-своему. Старики солидно останавливались парами, сочувственно покачивали головами, потом уходили, сплюнув и махнув рукой; парни и девушки — большими развязными компаниями, отчаянно хохоча над издевками, которые они нашептывали друг другу, но в то же время не упуская случая показать, что они все — одно, а шхуна с ее пассажирами — иное.

Но хуже всего были дети. Старикам многое можно простить, снисходя к их возрасту, но дети? Они с такой легкостью перенимают жестокость взрослых, словно это заложено в их природе. Детей была целая орава. Луйо никогда в жизни не видел в маленьком городе такой уймы детей. Казалось, их больше, чем вообще жителей. Словно размножались не прижимистые островитяне, а кролики. Дети бегали, ползали на на четвереньках, бесстыдно плевались, курили, ловко бросая горящие окурки высокой дугой через парапет в море. Они тоже не оставили пришельцев без внимания. Те, кто посмелее, прыгали прямо на палубу, топоча босыми ногами, залезали под тент — посмотреть, что в трюме, а потом подтягивали шхуну за канаты и выскакивали.

Луйо и Лела беспомощно стояли на палубе, всматриваясь в стену лиц, взирающих на них с холодным любопытством. Их гордость была уязвлена: какова бы шхуна ни была, это их дом, и им казалось оскорбительным, что все лезут на нее без разрешения, не поздоровавшись. Никто из людей, беспардонно пялившихся на них, будто на чудовища, ни о чем не спросил, никто не сделал попытки установить контакт, перекинуть мост через пропасть, отделяющую шхуну от мола, как положено по обычаю, и это особенно обижало. Люди стояли и прогуливались в полуметре от Луйо и Лелы, нагло смотрели им в глаза, заглядывали в котелок (Лела пыталась заняться ужином), обменивались язвительными замечаниями, но не обращались к ним ни с одним словом, будто Луйо и Лелы вообще не существовало.

Казалось, непрестанно меняя состав групп, не прерывая гуляния, они, сопоставляя наблюдения, советуясь, взвешивая доводы, сообща вырабатывают мнение о пришельцах. И сперва тихо, приглушенно, а потом все громче и бесцеремоннее зазвучал vox populi[59].

— И на чем только не плавают по морю, — говорили сдержанные старики, — была бы еще крайность, тогда другое дело.

— Что бы это могло быть? — удивлялись каприйки. — Ни рундук, ни корыто.

— Пихнуть посильнее, так и две мили в час даст, — определил будущий каприйский лидер глиссерных гонок.

— При попутном ветре, может, и даст, но ветер-то должен дуть отсюда! — И парень хлопнул себя по заду.

Эти слова послужили детям сигналом.

— Глянь-ка, яхта смо-ля-ная! — принялись скандировать они, точно их родители были миллионерами, владельцами яхт из хрома и фибергласса, а не шаланд, зашпаклеванных замазкой и покрытых той же смолой.

Луйо и Лела слышали и реплики, и скандирование. Не могли не слышать. Растерянно метались по палубе — никак не решались начать готовить свой скромный ужин на глазах у такого множества зрителей. Пятнадцать дней они были одни, и теперь им требовалось время, чтобы привыкнуть к людям.

К тому же сейчас люди были им нужны. Дело в том, что у них не осталось ни хлеба, ни соли. Может показаться символичным, но именно здесь они были вынуждены искать хлеб и соль, и эта потребность была самой насущной.

Хлеб на Корнатах всегда был проблемой — его негде было купить, небольшое число населяющих острова жителей пекло ровно столько хлеба, сколько могло съесть. У наших мореплавателей было достаточно того и другого, но днем при боковом ветре волна захлестнула борт, и вода, смешанная с нефтью и грязью, залила картонную коробку с припасами.

— Глянь-ка, яхта смо-ля-ная! — скандировали дети.

Луйо и Лела, съежившись, стояли на ветру и всматривались в живую ленту ухмыляющихся лиц, окружавших шхуну, ища хоть кого-нибудь, к кому можно было обратиться. Наконец, не обращаясь ни к кому в отдельности, отважились спросить, где можно купить немного вина и хлеба. Ответа не последовало, точно никто ничего не слышал или эти слова никого не касались. Повторить вопрос они не решились. Беспомощно смотрели на город, все глубже тонувший в неэлектрической тьме, и приходили к выводу — ни магазина, ни трактира здесь не найти. Резкий ветер развеял и эту последнюю надежду.

— Глянь-ка, ях-та смо-ля-ная!

Казалось, дети никогда не умолкнут, ветер никогда не стихнет, и им придется стоять вот так до тех пор, пока их не накроет глубокая бесконечная смоляная ночь.

Все это я рассказал для того, чтобы вы поняли, как ожили Луйо и Лела, когда появился добрый человек с Каприе, и почему он был встречен с таким благоговением, словно вокруг его головы сиял нимб. Своим появлением добрый человек вернул им ни много ни мало, как веру в людей. Луйо и Лела с облегчением вздохнули: и они смели подумать, что в каком-нибудь городе, сколь бы он ни был заброшен, сколь ни казался