Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

задерживаются на синем лоскуте неба, растянутом между двумя домами напротив. Там, на улице, уже весна, трава и солнце. Дедушка Гицы просит, чтобы ему постелили на траве, чтоб он мог вытянуться, скрестить руки и умереть… и тогда весна зальет землю как наводнение. (А ты, мамочка, будто мне и не мать вовсе!) Весна не может войти в нашу комнату, хотя окно у нас без стекла. (Я тебе и отец и мать — молчи!) Мать снова слонялась по комнате, а потом, точно о чем-то вспомнив, подошла к шкафу, открыла его, вынула новое платье, но (погляди, мамочка, я уж в кровати не умещаюсь, видишь, а когда темно, я должна стоять на улице или сидеть под лестницей, пока одеялом закрыто окно) Евгения вскочила, вырвала платье из рук матери и стала его рвать (под лестницу, мамочка, никогда не приходит весна, и, кроме кошек Гицы, там никого нет, только их угольки светятся, и по ним я спускаюсь куда-то), красивое платье матери превратилось в лохмотья, она бросила их на пол и топтала ногами, а потом и черное одеяло оказалось на полу, под ногами, и, когда все было кончено и они стояли друг против друга, на осколках стекла, торчавших из оконной рамы, запылал огонь, чудесный, красный, точно кровь, он ворвался в комнату и, не задерживаясь на них, выплеснулся на стену. Какой яркий и мощный свет заполнил комнату! Евгения задрожала. Обернулась. На противоположной стороне улицы между двумя домами горел костер, освещая все вокруг красным цветом. И вдруг ее ярость прошла. Мать стояла, опустив голову, руки ее висели, как плети. Пока они стояли так друг против друга, безмолвно и немо, чья-то тень погасила огонь на стене.

Евгения повернулась и хотела было закричать, прогнать ко всем чертям того, кто затмил солнце, но увидела человека с желтым лицом, морщинами вокруг глаз и рта, без растительности на лице, лысого, без бровей, что приходил к ней каждый месяц. И ей показалось, что солнечный свет пронизывает его насквозь, и лицо ее расплылось в ласковую и нежную улыбку. На мать свою она не взглянула. Прямая, твердым шагом она прошла по темному коридору мимо женщин, сидевших у входа, подошла к мужчине, взяла его за руку, и они пошли вдоль улицы (я тебе не отец, запомни это, но твоя мать мне законная жена, мы с ней были в браке четыре года, тебя тогда не было и в помине, это ты хорошо запомни, а потом, когда ты появилась на свет, уж как, и сказать тебе не могу, я полюбил тебя, хотя я тебе и не отец!), и клубок огня катился перед ними, разбрызгивая искры, делая их сказочными существами, слитыми в одно единое целое.

Мать все стояла посреди комнаты, пока в разбитое окно не натекла ночь и она не растворилась в темноте.

Перевод с македонского Ю. Беляевой.

Рэджеп Тёсъя

ТРИЛОГИЯ

Сумей вы хотя бы смолчать, всё сошли бы за умных.

Лучи утреннего солнца, пробиваясь сквозь шторы из итальянского диолена и приобретая их голубизну, ласково коснулись полного румяного лица нашего героя и, разбудили его раньше, чем он обычно просыпается, когда на улице пасмурно или моросит дождь. В нем еще жило приятное ощущение вчерашних ласк, которым они предавались со своей дорогой женушкой после того, как выключили телевизор. Однако не меньше его порадовала и ласка природы.

Улыбаясь, он обвел комнату нежным взглядом, словно уже один вид ее делал его счастливым, быстро натянул белую рубашку и голубые брюки и, приглаживая свои седые, но еще густые волосы, вышел на террасу своего недавно законченного дома и бросил победоносный взгляд на город. Ах, как нравилось ему это место, этот его наблюдательный пункт! Когда он стоял здесь, ему представлялось, будто он находится на самом верхнем этаже самого высокого небоскреба Ваязана. А он любил, страшно любил верхние этажи зданий!

Город лежал в долине, пестрый, многоликий; справа его затягивала дымная пелена, слева воздух был чист и прозрачен. Город дышал равномерно и размеренно и походил на привольно раскинувшегося на дне моря моллюска.

Он не сразу сообразил, почему прежде он не видел город таким, а сообразив, испытал ни с чем не сравнимое наслаждение от сознания того, что отсюда, с этой террасы, он сможет теперь любоваться городом сколько ему вздумается, смотреть и смеяться от счастья, внимая многозначительным словам, которым он научил своих попугаев, создававших в его доме еще более интеллектуальную атмосферу.

Всматриваясь в город, он все глубже проникался мыслью, что с полным основанием может считать себя свободным от всяких мелочных забот, одолевающих простого смертного, ибо наконец осуществил все свои желания, долгие годы обуревавшие его тонкую и поэтическую натуру. Однако, любуясь открывавшимся ему видом, он не мог не вспомнить во всех подробностях те огорчения, которые в свое время терзали его столь нежную, столь ранимую душу.

Ндэрим Муса, известный прозаик, писавший редко, но метко, ставший членом Союза писателей уже в двадцать один год, был не согласен с утверждениями драматурга Али Тэйли, поэта Касэма Ходжи, критика Сири Бали, что главным импульсом художественного творчества часто выступают нужда, горе, неосуществившиеся желания и прочие беды, обрушивающиеся на голову человека, как кирпич, сброшенный сильным порывом ветра, или удар молнии посреди поля.

Ндэрим вырос в семье, где не было даже половиков, чтоб постелить на пол, а халвы и пшеничного хлеба они не видели даже в ночь Байрама. Но тогда он на это не сетовал: и у других тоже не было достатка.

Если прежде еще можно было жить кое-как, ведь никто на тебя пальцем не показывал, то неужели и в нынешние времена он должен нуждаться в том, чем обладали его коллеги, уже переплывшие, так сказать, на тот берег… Он полагал, что гениальные художественные творения создавали отнюдь не прозябавшие в нищете люди, и не уставал повторять, что творения Микеланджело, Бетховена, Гете, Толстого и Пикассо появились на свет только потому, что мысли их создателей были свободны от забот, которые мучали его. Ндэрим тоже хотел создать нечто грандиозное, но это требовало времени, пространства и доброжелательности окружающих. Это будущее монументальное произведение — плод всей своей жизни — он называл трилогией. Всякий раз, говоря о ней, он делал это с небывалым красноречием. Слова лились рекой и заставляли умолкнуть тех, кто, случалось, выражал свое недоумение таким пристрастием. Он же утверждал, что у каждого есть свое пристрастие, и тут же горячо добавлял, что