Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

Красный петух прилетел,

Раннюю песню запел:

«Ку-ка-реку, ку-ка-реку!

В поле дунайском

Я встречу зарю,

Ку-ка-реку, ку-ка-реку!

Красную встречу я

Песней зарю.

Ку-ка-реку, ку-ка-реку!»

В селах притихших и городах

Слышится ранняя песнь петуха.

Веселье только началось, как вдруг, к удивлению всех, появился поп Антим. Выбритый, точно жених, он гордо погонял своего осла в сторону околицы и напевал новую песню народного поэта.

— Поп Антим, церковь горит! — крикнул ему кто-то.

— А ну ее к… пусть горит, — отозвался поп.

— Ах, безбожник проклятый! — ругал его народ.

— Ку-ка-реку, ку-ка-реку! — пел поп.

— Вот старый пьянчуга!

— Покончим с религией! — сказал народный поэт Голтак Пумпалоский. — Сразу и навсегда…

— С чем покончим? — не поняли в толпе.

— С иконами, — пояснил, шмыгая носом, церковный староста. — Иконы жечь велит этот безбожник.

Осла, на котором сидел поп Антим, повернули к церкви. Поп испугался, но виду не подал и продолжал петь.

— Стойте, — слезая с осла, сказал он вдруг весело, — я сам сделаю что надо.

Толпа вздохнула с облегчением. Когда за попом закрылись тяжелые двери церкви, никто его больше не бранил. Наступила зловещая тишина. Казалось, вокруг развороченных могил валяются кресты, иконы, а святые и смертные перемешались и душат друг друга, будто черти. Толпа в нетерпении задвигалась. Смутный страх сжимал сердце. Всем хотелось оказаться подальше от церкви.

— Что там делает этот поганец? — воскликнул Димо Брнев. — Не со святыми же беседует?

Толпа навалилась на двери церкви, но они не подались. Страх сковал народ. Наконец кто-то сообразил, что двери заперты. Когда их открыли, было на что поглядеть… Злосчастный поп Антим висел посреди церкви. «Спаси, господи, душу его», — говорили люди и шли прочь.

Открыты все двери домов, распахнуты сердца людей… Вот это праздник! По всему селу разносится запах кислой капусты и печеного перца. Партизан, то и дело проходивших через долину, простоволосые бабы встречают жареными курами. Люди обнимаются. Это и в самом деле наши люди. Это и в самом деле пришла свобода.

Пасквелия — огонь и пепел. Пасквелия, потонувшая в стонах, ты будешь навсегда избавлена от горя. Каждая жилка, каждый нерв твой встрепенется и оживет.

Люди с силой и страстью будят дремлющую Пасквелию, но она неподвижна. О, неужто так жестоко ранено твое сердце? Проснись, Пасквелия, проснись, и мы простим тебе все неурожаи, мы забудем все смерти, несчастья и пожары. Товарищ Тацко вернет солнце на твое небо. Ты будешь зеленой и богатой.

Ночь на исходе. Над долиной поднимаются красные стога пламени, словно горит вся округа. Пожар.

Дрожа всем телом, прижимая к себе детей и жену, староста Спиро Донев бросает к ногам товарища Тацко свое новое кожаное пальто и золотые часы. Сухие, в запекшейся крови губы его едва растягиваются, цедят слова:

— На, бери все. Пришло твое время… Теперь ты убивай… Чего ждешь?.. Убивай… Бери все. — Он расстегивает рубаху, срывает ее с себя, бросает Тацко и дико хохочет: — Мучить хочешь… ха-ха-ха! Мучить!

— Гадина, гадина. — Небольшие глаза Тацко впиваются в старосту, он плюет ему в лицо. — Плачешь теперь, гадина! Плачешь?.. Горькие слезы, а? — всхлипывает Тацко. — Горькие?.. — По его лицу текут слезы, а ноги топчут золотые часы, новый кожух, рубаху старосты. — Горькие слезы, а? Ты всегда так говорил людям… Скот поганый, только и умеешь плодиться, как мышь. Разве не ты говорил: «Лучше бы вас и вовсе на свете не было. Всех бы вас, негодяев, в Сибирию». Говорил, гад? «В Сибирию бы вас, мышей проклятых, загнать», говорил?.. А слышал, как плакали голодные дети, когда ты спускал на них собак, чтобы повеселиться? Слышал, гад проклятый, именем народа спрашиваю я тебя?..

Товарищ Тацко вытирает лицо, глаза его сверкают, точно они из золота. Казалось, он плачет, но голос его звучит отчетливо и звонко.

— Товарищи, одним гадом станет меньше. Он никогда не был нашим. Так решил народ. Расстрелять его, — решительно рассекая воздух короткой сильной рукой, спокойно добавляет Тацко.

— А как быть с его женой и детьми? — спрашивает Клим Ангелоский. Голос его полон ненависти, желтое лицо потемнело, а глубоко запавшие глаза жгут, точно угли. Клима трясет. Он выглядит так, будто его точит страшный неведомый недуг. Ненависть распирает его.

— Как с ними? — переспрашивает Клим грозным шепотом.

— Товарищ Клим, — глядя на толпу, говорит Тацко, — народ решил, что дети будут наши. Детей и жену мы перекрасим. Так решил народ, — добавляет Тацко, силясь улыбнуться.

Люди согласно закивали. С души у всех спала тяжесть.

— Правильно, — сказали люди, — мы их перекрасим.

— Нет, — протестует Клим, — я требую, чтобы их судили. К чему красить волчат? Волки есть волки.

На небе сверкают сине-зеленые молнии. Такое чудо является раз в десять лет, как великое знамение. Женщины застегивают кофты и в страхе крестятся.

Тацко поднимает руку и хочет крикнуть что-то людям, но рука бессильно падает. В горле пересохло, в груди жжет. Впервые за все эти годы он думает о бегстве. Бежать из Пасквелии куда глаза глядят, только быть подальше отсюда. Гораздо легче сражаться с врагами, чем иметь дело со страданиями людей. Голова раскалывается.

— Так, значит. — Голос Клима заставляет Тацко вздрогнуть. — Ты защищаешь их? За что тогда мы боролись?

Тацко с трудом поднимает склоненную на грудь голову, на шее видна красная черта, словно его полоснули ножом. Он снова наталкивается на взгляд Клима, еще, более неумолимый, еще более безумный.

— Ты, товарищ Клим, — с мукой выдавливает из себя Тацко, — был хорошим бойцом. А сейчас болтаешь не то…

— Не то? Пусть народ решает… Теперь я скажу. Скажу, что душу мою жжет… Хочу и буду говорить. Где моя жена, где мои дети?.. Люди, братья мои, где мой дом?.. Вы слышите, люди? Жену мою испоганили триста, тысяча собак… Ничего у меня не осталось. Теперь мой черед настал… Я хочу расквитаться с ними…

— Молчи, — задыхаясь, прерывает его Тацко. — Лишаю тебя слова… Так решил народ и народная власть.

Подхваченный ветром огонь несся на село. Старые священные чинары тонули в дыму и исчезали, точно их никогда и не было. Большие стаи птиц, кружившие над садами, падали на землю, как подстреленные. Видно, и их опалил огонь. Вороны покинули раскаленные утесы и черным ливнем обрушились на село.

— Горит земля! — радостно кричит, бегая по селу, церковный староста и будит людей. — Господи, знамение божие… Пожар… Дождались второго пришествия… О всеблагий господи. — Сияющий староста шлепает по грязи, подпрыгивает чуть не до небес. — Уничтожь это поганое семя. Тра-ла-ла, —