Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

на ключ, до малейших подробностей выясняя ее будущее, причем ни разу не посетовав на то, что ему наскучили эти визиты и что они отнимают у него драгоценное время, необходимое для размышлений. Это, в частности, еще больше утверждало всех в мысли, что он воистину человек особенный.

Мужчины, разумеется, посещали его по другим причинам: попросить у него совета, пожаловаться друг на друга, сделать его поверенным своих тайн. Так, одним туманным и дождливым днем, некий гражданин с наивным выражением на лице признался господину Голуже в том, что — когда с умыслом, а когда без оного — он много убивал и людей и животных, однако у него нет уверенности, грех ли это или он возводит на себя напраслину?

— Грех — убивать животных, — ответствовал господин Голужа, — но что касается людей, дело обстоит иначе; их, без сомнения, вы освобождали от тягот бытия.

— Это как посмотреть, — осклабился человек с наивным выражением на лице.

— Давайте смотреть так, как я объяснил, — великодушно изрек господин Голужа и быстро встал, что означало конец аудиенции.

Итак, он научился быть строгим, ибо уже считал себя важной персоной! По существу, все, что с ним за последнее время происходило, он воспринимал спокойно и с достоинством, словно все это, сколь бы ни выглядело невероятным, принадлежало ему по праву. О возвращении к прежнему тягостному существованию, проходившему между пыльной канцелярией и всегда пустой холостяцкой каморкой, он даже не помышлял.

— Ты навсегда останешься здесь, — убеждал он себя. — Здесь все это случилось!

Однако поздней осенью лицо его озарилось каким-то чудесным светом; одни решили, что в глазах у него отражается близкая кончина, в то время как определенного сорта горожане, склонные к подозрительности и оговорам, распространяли молву, будто господин Голужа неожиданно влюбился. Разумеется, никто не осмеливался расспрашивать его об этом, все уже давно убедились, как глубоко он презирает человеческое любопытство, из-за чего, собственно, о его прошлой жизни они и теперь знали ничуть не больше, чем в первый день, когда, тощий как жердь, одетый в черное, он необъяснимым образом появился в городке. Поэтому им оставалось лишь по-прежнему гадать и терпеливо ожидать дальнейшего развития событий.

— Он покончит с собой на днях, — раздалось чье-то восклицание, и мужчины, большей частью пожилые, заспорили, как он это совершит: на глазах у всех или потихоньку, днем или ночью, с помощью пистолета или ножа.

Самый известный в городе игрок, по этой причине должно быть, объявил, что у него можно заключать пари и к нему в дом бросились все, кто верил в свою удачу, и стали расхватывать, не глядя на цену, желтоватые купоны, на которых с помощью штампа, специально для этой цели вырезанного, был оттиснут синими чернилами лик господина Голужи с указанием предполагаемых дней и часов его кончины. Городок почти целиком включился в эту игру, с волнением ожидая результатов, так как главный и единственный выигрыш и впрямь был заманчив: месячная поездка на то самое море, которым пренебрег господин Голужа.

И только городские прелестницы не бились об заклад: таинственно улыбаясь, точно они сами сделались провидицами, они заявляли:

— Он не покончит с собой. Пока нет!

И в самом деле они были правы.

В это время его осенила жуткая мысль: все это добром не кончится, происходящее слишком невероятно, чтоб продолжаться в том же духе. Поэтому во время неизменно уменьшавшегося послеобеденного отдыха он, вместо того чтобы, как водится, немного соснуть, а сие он считал непременным условием долголетия, почти до самых сумерек стоял у окна, глядя поверх мутной реки на пустую и мокрую стерню, над которой метались стаи голодных ворон. Однако это опасение вскоре вытеснила иная мысль, которая по той самой причине, что была слишком прекрасна, наполнила его раскаянием и тревогой. Собственно, это было предположение, что, быть может, самим провидением ему было предначертано свершить великие дела, которые до сих пор игрою случая от него ускользали.

— Вот, — с горечью упрекал он себя, — если б в минувшей войне я не дезертировал, я бы мог стать героем или генералом.

В подобном настроении его застал однажды, смиренно покашливая у него за спиной, директор гостиницы. Господин Голужа смерил его недовольным взглядом и продолжал смотреть вдаль, где по-прежнему без устали мельтешили вороны.

— Простите, что осмеливаюсь докучать вам, но дверь была открыта, и я подумал, что…

— А разве не достаточно того, что я размышляю в этой вашей жалкой гостинице?

— Вы вновь размышляете о сути?

— Разумеется, — язвительно процедил сквозь зубы господин Голужа. — А тем, кто заключал пари, передайте, что они проиграли: мою смерть никому не дано запланировать или предвидеть, ибо она придет лишь в миг моего собственного озарения.

Так облетали дни: все более короткие и все более угрюмые. На городок обрушились все ветры, дожди и снежные бури: у реки стонали оголенные и промерзшие тополя. Все жители сидели по домам и без особой нужды не выходили на улицу. И только господин Голужа, несомненно и этим доказывая свое отличие от прочего люда, ежедневно прогуливался по главной улице, а затем, облокотившись на парапет моста, стоял над рекой, сражавшейся со льдом, пока стужа не пробивала подаренное ему пальто, изготовленные по особому заказу сапоги и толстый шерстяной шарф, связанный нежными ручками одной из утренних дам.

Между тем в конце декабря у него случился понос, и он провел несколько дней в комнате, отказываясь от еды и питья и не разрешая навещать себя или каким-либо иным способом тревожить. Он пил различные настои, которые сам себе готовил, а на всевозможные озабоченные расспросы, не захворал ли он, сообщал через директора гостиницы, будто уединился в размышлении, ибо ему было стыдно признаться в том, какая с ним случилась беда. Горожане заключили, что физически очищая свое тело, он готовится окончательно перейти в царство духа и что, по всей вероятности, он наложит на себя руки новогодней ночью, когда всеобщее ликование достигнет апогея. Городок гудел, точно разворошенный улей, и все испытывали, в некотором роде, стыд, подозревая, что свой уход он назначил в тот для всех них радостный миг лишь для того, чтобы подчеркнуть, с каким отвращением он покидает мир, где им суждено оставаться. Они принялись упрашивать и уговаривать его отложить исполнение своего намерения, перенести его на какой-нибудь другой, менее значительный день, дабы они могли с наслаждением его оплакать. Он долго упирался и отказывался. Но в конце концов согласился, чтоб не отравлять им радость. Пообещал даже, вопреки своему желанию, участие во встрече Нового года.

И в самом деле, в украшенном и