Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

в голову не пришло крикнуть и позвать на помощь. Впрочем, он понимал, что теперь все вступили в заговор против него и что в этой почти ирреальной ночи никто не откликнется на его призыв. Вконец обессиленный он повалился на постель. Он лежал навзничь, закинув голову и скрестив на груди руки, без единой мысли в голове, словно уже отдался на волю судьбы.

На рассвете они принялись стучать в дверь, призывая поторопиться, если он в самом деле собирается умереть с честью. Ничему больше не удивляясь, но и не боясь окончательного расчета, так как за эту долгую ночь ему удалось — в миг величайшего отчаянья — найти спасительный выход, господин Голужа лежал, неподвижный и спокойный, не издавая ни звука. Ему даже забавно было слушать, как они гадали, не сбежал ли он через дымоход или не повесился ли на люстре. И лишь когда они принялись ломать замок, он недовольно крикнул:

— Стыдитесь, вы даже в последний раз не даете в всласть поспать.

В коридоре воцарилось молчание. Потом чей-то ласковый голос не без усилий произнес:

— Пожалуйста, пожалуйста, господин Голужа. Мы подождем вас, сколько будет нужно.

Разумеется, он вовсе не собирался спать, однако и выходить не торопился. Он долго брился, стараясь не порезаться. С еще большим тщанием одевался — заботясь о том, чтобы цвет сорочки, галстука и носок подходили к его лучшему светло-синему костюму. Затем, любуясь собою, постоял перед большим зеркалом, словно ему предстояло отправиться на свадьбу или на какое-нибудь важное торжество. Впрочем, страха он не испытывал: у него были два пути спасения, любой из которых — одинаково просто — сохранял ему жизнь и уже приобретенную репутацию. «Если же оба сорвутся, то придется рассчитывать на ноги, — шептал он, — и тогда поглядим, кто быстрее: мой страх или их злоба». Довольный тем, как он все ловко обдумал и рассчитал, он принялся даже насвистывать. Потом решительно повернул ключ и настежь распахнул дверь, решив не мешкая использовать первый и самый верный способ спасения.

— Эге, да вы уж готовы, — радостно загомонили семеро его вчерашних посетителей.

— Я всегда готов, ибо смерть — мое истинное предопределение, — отвечал он. — Но, к сожалению, нам придется все перенести.

— Зачем же, ведь мы отлично обо всем договорились. И, кроме того, народ собрался на мосту.

— Именно поэтому, — усмехнулся он, поглаживая двумя пожелтевшими от никотина пальцами свои тонкие, похожие на пиявки усы. — Среди народа, вполне естественно, окажутся также представители местных властей, а любая власть — в том числе и ваша — в соответствий с законом обязана воспрепятствовать тому, кто собирается наложить руки на себя или на кого-либо другого, безразлично!

— Об этом не беспокоитесь, господин Голужа: представители власти рано утром отправились на лыжную прогулку.

— Какая счастливая случайность! — поперхнулся он.

— Почему? Они намеренно удалились, чтобы не мешать вам.

— Они весьма любезны, честь им и слава! — Во взгляде у него мелькнул испуг: он колебался, продолжать ли ему искушать судьбу дальше или пуститься в бегство.

Тем временем горожане весьма учтиво подхватили его под руки и осторожно вывели наружу. Он не сопротивлялся. «Убежать я могу и позже, — думал он. — Надо попытаться сохранить престиж». Он неторопливо шагал под голыми тополями, на ветках которых покачивались разукрашенные инеем вороны, и мысленно повторял свою речь, все те тщательно взвешенные трогательные слова, с помощью которых он собирался вызвать слезы, стоны или легкое головокружение хотя бы у одной из своих утренних дам, чтобы потом, не теряя престижа, публично отказаться от своего фатального замысла, объясняя происшедший у него в душе перелом, ясное дело, благородной заботой об этой, всяческого уважения достойной даме, чье трепетное сердце не выдержит картины столь давно ожидаемой и уже недалекой кончины и разорвется от отчаянья. В этом заключалась вторая, разработанная им до мелочей, возможность спасения, которая, пока он, замедляя шаги и заметно бледнея, приближался к мосту, возвратила ему нарушенное самообладание. И дабы вовсе подавить смутный страх перед лицом смерти, дыхание которой он ощутил вчера вечером, наперекор всему он принялся насвистывать.

А взойдя на мост, он услыхал, как перешептывались в собравшейся толпе, будто этим веселым свистом он, собственно, прощается с жизнью, которой ничуть не дорожит. Еще выше подняв голову, он туманным взглядом окинул необъятную людскую массу, раскинувшуюся на мосту и обоих берегах реки. Ему показалось, что весь город собрался, чтоб проводить его возгласами восторга и подобающими почестями. Опьяненный этим видением, он позабыл о своем страхе и, размахивая во все стороны шляпой цвета морской волны, пытался хотя бы как-то ответить на приветствия колышущейся толпы, расступавшейся перед ним, чтобы дать ему дорогу. «И это все из-за меня, — думал он в восторге. — Все взоры устремлены на меня, и все с трепетом ожидают, что я буду делать. О господи, ведь это тот самый миг, которого я ждал всю жизнь». И тогда вдруг в его помутившемся от гордости сознании мелькнула шальная мысль, что ради этого, одного-единственного мгновения, которым искупалась тоска его прошлого существования, может быть, и стоит без тени сожаления умереть. Однако он тут же подавил ее и на всякий случай приступил к своей долгой и тщательно продуманной речи.

— Спасибо вам, что вы пришли сюда. Наступила, как вам известно, минута прощания, когда нам остается в последний раз устремить взор на себя и свою убогую жизнь…

— Нас ты оставь в покое, займись лучше собой, — крикнул кто-то.

Господин Голужа сбился и умолк. Но тут в этой плотно сбитой и неподвижной толпе, погруженной в безмолвие, он с радостью увидел многих из тех дам, на чувствительность которых рассчитывал: все они отменно выглядели и, точно назло, были прекраснее, чем когда-либо, ибо печаль, замаскированная чуть заметной улыбкой, наложила на их лица тень высокого благородства, свойственного лишь истинному, непоказному волнению. Он заметил и неких ветхих старцев: завернувшись в пестрые одеяла, они сидели на деревянных скамеечках и, дрожа от холода, терпеливо ждали, когда они переживут и его. На закоченевших ребятишек, увивавшихся вокруг него и показывающих ему язык, он не обращал внимания: он был слишком поглощен созерцанием отцов города, чьи полные достоинства угрюмые физиономии побуждали его к осторожности.

«Я должен смягчить их сердца», — подумал он и с жаром принялся говорить, что, дескать, в их очаровательном городе, который он, к сожалению, открыл для себя и полюбил слишком поздно, чтобы изменить свое отношение к сути, ему, вопреки ожиданиям, довелось пережить такие минуты и приобрести таких друзей, каких он не знал с тех пор, как помнил себя, и теперь, уходя навеки, как он и обещал