Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

есть право на это, уважаемый господин! Объявив о своей смерти, вы хитроумно и лукаво переплели ее с нашей жизнью: целых шесть месяцев мы заботились о вас, лишая себя многих удобств и пренебрегая своими собственными делами и интересами. За это время, вместо того чтобы выполнить принятое на себя обязательство, так сказать, долг чести по отношению к нам, вы позорно злоупотребляли нашей добротой и терпением; вы транжирили наши деньги и, услаждая себя сверх всякой меры, распространяли безнравственность в нашей патриархальной среде. Вы даже потолстели. И все это за наш счет.

— Вы сами требовали, чтобы я жил за ваш счет, — возопил он. — Но вы фатально ошибаетесь, если полагаете, что я с самого начала вас не раскусил. Надо быть глупцом, чтобы не понять, что все это время вы по сути дела использовали меня как рекламу, в тайной надежде, что в конце благодаря моей смерти вам удастся — без каких-либо собственных заслуг — попасть на страницы центральных газет или даже на экраны телевизоров, навязав таким образом общественности свое жалкое существование и, помимо того, заменить туристов в ваш жалкий вонючий городок, который, по чести говоря, с самого начала мне показался отвратительным.

— О, — семеро гостей были потрясены, — вот как вы оплачиваете свои счета? Вот какова ваша благодарность?

— Нет, нет, — кричал господин Голужа, почти задыхаясь от гнева, — если наступило время оплачивать счета, то я требую, чтобы мне немедленно отсчитали определенный процент с прибылей, которые благодаря моей наивности вы уже получили!

— Э, господин Голужа, да вы в самом деле столичное дерьмо, — прошептал кто-то, а остальные шестеро в яростном бессилии только утвердительно закивали головами.

— Если вы будете продолжать свои оскорбления, я немедленно покину ваш грязный и жалкий город. Я и так по ошибке сошел здесь с поезда.

— Какого поезда? Вы опять несете чепуху, будто не знаете, что наш городок всегда несправедливо обходили стороной шоссейные и железные дороги.

Он опустил голову и долго сидел молча, согнувшись. Он казался усталым и, видимо, не был больше в состоянии им противостоять. В памяти у него мгновенно ожил его первый разговор с ними, шесть месяцев тому назад, когда на его слова об этом проклятом поезде, которым он, однако же, приехал, они убежденно возразили, что он придумал его, и сейчас он постарался вызвать в своей памяти какой-нибудь ненароком застрявший в ней паровозный гудок или хотя бы острый печальный звон рельсов, однако ему ничего не удалось припомнить. Перед глазами всплыли проплешины и кустарники, окружавшие городок, на которые он часто, во время своих прогулок, смотрел и глубоко в душе, втайне от самого себя, тосковал по шуму и суете большого города, но сейчас в его памяти не возникло ни железнодорожной насыпи, ни хотя бы рассыпанного гравия, чтобы доставить ему радость. «Боже, куда я попал?» — спрашивал он себя, чувствуя, как по телу пробегают мурашки непостижимого ужаса.

— Чего это вы загрустили, — осклабился тот, что стоял в дверях. — Наверное, есть еще какой-нибудь способ выбраться отсюда!

Господин Голужа молча посмотрел на него с такой пронзающей болью во взгляде, что тот еще любезнее продолжал:

— Вот, например, если вы пуститесь по реке, то быстрехонько попадете на север.

— Но я не умею плавать, — вздрогнул он.

— Потому мы вам сие и предлагаем, — усмехнулся старший.

— Глупости, — хихикнул господин Голужа, — своей жизнью я все-таки распоряжаюсь сам.

— Вы ошибаетесь. Ваша жизнь принадлежит нам, потому что вы унизили нас. Но что хуже всего, наши жены только о вас и говорят. Они оскорбляют нас, утверждая, будто вы непревзойденный мужчина.

— Женщины всегда чувствуют настоящего мужчину, — прошептал он, с нескрываемой гордостью любуясь в зеркале своим лицом, которое в последнее время ему все более нравилось.

— Мы расскажем нашим женам, что вы трус. А когда они станут презирать вас, весь город публично вас осмеет.

— Но в городе меня обожают! — воскликнул он.

— Тем скорее вас растопчут!

— Погодите, люди добрые, но ведь я никого не обманывал. Клянусь вам, мое слово остается в силе.

— Плевать нам на ваше слово: оно ничего не стоит пока вы живы! Вчера это нам наконец стало ясно, когда вы проявили позорный страх смерти в присутствии парикмахера.

— Это самое обыкновенное недоразумение, он не понял меня, — возразил он дрожащим голосом.

— Тогда сделайте так, чтобы мы вас поняли, докажите, что у вас есть хоть честь.

Господин Голужа подошел к окну и похолодевшими пальцами отдернул кружевную занавеску: зимняя дымка сгущалась в ледяную тьму, которая — ему вдруг почудилось, — подобно мраморной доске, опускалась на него. У него похолодели ноги, и впервые по прошествии столького времени он в отчаянье пожалел о своей холостой каморке и о безликой, пустой жизни, от которой он бежал. Он повернулся лицом к своим гостям; застегнув пальто и машинально перебирая пальцами свои кепки и меховые шапки, они ждали его разъяснений. «Сукины дети», — подумал он и, не узнавая свой собственный голос, осведомился:

— Какой завтра день?

— Воскресенье, если вы ничего не имеете против, сударь.

— В таком случае завтра ждите меня на мосту! — решительно произнес он.

Когда они вышли, господин Голужа энергично принялся за дело. Он не терял ни минуты: быстро сложил два больших желтых чемодана, надел зимнее пальто и на самые глаза надвинул черную шляпу. Затем осторожно приоткрыл дверь. К сожалению, в коридоре стояли двое самых могучих горожан и скалились, точно его ожидали.

— Смотри-ка, — сказал он, — вы еще здесь? А я вот погулять собрался.

— Не стоит, — посоветовал тот, что был помассивнее. — Схватите насморк, а это, согласитесь сами, будет очень прискорбно, потому что завтра кому-нибудь придет в голову мысль, будто вы плачете.

Он вернулся в комнату и запер дверь на ключ. Неподвижно постоял несколько мгновений, глядя на чемоданы, стоявшие у его ног, не зная, что предпринять и как поступить. И все время дрожал. «Господи, да они в самом деле сошли с ума!» — мелькнула у него мысль, и он подошел к окну, чтобы прикинуть высоту, с какой ему придется прыгать. Однако в ледяном свете луны, открывшей в ту минуту самый прекрасный в мире пейзаж, какой ему никогда еще не доводилось видеть, он заметил троих из своих недавних гостей: в шубах и меховых шапках, вооружившись палками, они прогуливались по двору и, вытягивая шеи, вглядывались в освещенные окна его комнаты. Один из них даже махнул ему рукой. Господин Голужа сделал несколько шагов назад и судорожно схватил телефонную трубку. Однако аппарат молчал. «Все предусмотрели», — подумал он и… заплакал. Снаружи завывал ветер, так что ему и