Даурия - Константин Федорович Седых

Привязав коня, приехавший вломился в избу и еще с порога закричал:

– Ну, казара, где у тебя буржуйские вещи?

– В чем дело, братишка? – поднялся навстречу ему Федот. – Что ты тут повышенным тоном с мирным населением разговариваешь?

– Да ведь он у себя буржуйское добро прячет.

– Нет у него никакого буржуйского добра, и ты лучше не вяжись к нему!

– Как нет, ежели он мне сам в этом сознался! – возразил партизан.

– А я тебе русским языком говорю, что нет. Понял?

– Ты брось мне арапа заправлять. Я не маленький, – не унимался партизан.

Тогда Федот выхватил из кобуры маузер и загремел басом:

– А ну, садись, где стоишь! – И когда партизан уселся, добавил с леденящим душу шипением: – Снимай сапоги и штаны, снимай. Они не буржуйские, а мои. Я их отдал этому человеку, когда еще на Даурский фронт пошел.

Партизан, не поднимая глаз на Федота, торопливо переоделся в свое, брошенное у Никулы, потрепанное обмундирование.

– Ну, а теперь, – обратился Федот к партизану, – давай убирайся к черту. Да не вздумай сюда еще заявиться. Тогда я тебя, мародера этакого, на месте пришью.

– Ты мне теперь сам не попадайся в темном закоулке, – угрюмо проговорил партизан.

– Что?! – заорал Федот, снова хватаясь за маузер.

Партизан задом открыл дверь, прыгнул с верхней ступеньки крыльца на землю, потом в седло своего коня и унесся из ограды.

При виде постыдного бегства партизана Никула преисполнился самыми нежными чувствами к Федоту и более искренне, чем раньше, стал благодарить его. Федот в ответ только криво и загадочно улыбался, а потом сказал:

– Ты, Никула, меня лучше не благодари. Как ты, брат, хочешь, а эти Епифановы сапоги я у тебя заберу. Я у Епифана целый год в работниках жил, горб свой гнул, не жалея, а он мне при расчете десяти рублей недодал. Хотя и не стоят эти сапоги тех денег, я их беру. Ты Епифану так и скажи, если мы уйдем, а он вернется и станет с тебя сапоги спрашивать.

– Да ведь он меня убьет, Епиха-то. Разве ты, Федот, не знаешь его. Пожалей ты меня, оставь эти чертовы сапоги, – взмолился Никула.

Но уговорить Федота было невозможно. Епифановы сапоги остались у него.

15

От Нерчинского Завода партизанские полки устремились на юг и на запад. Во всех пригородных селах примыкали к ним десятки новых бойцов.

В полдень Первый полк занял Горный Зерентуй, истребив в нем дружину из бывших надзирателей и чиновников Нерчинской каторги. Один из надзирателей, засев на чердаке солдатской казармы, отстреливался до последнего патрона. Когда его убили и сбросили оттуда, Роман узнал в нем того самого Сазанова, который заезжал на пашню к Улыбиным с Прокопом Носковым, разыскивая беглых каторжников.

Из Горного Зерентуя полк немедленно двинулся на поселок Михайловский. Там он был атакован Первым Забайкальским казачьим полком, понес потери и вынужден был повернуть на север, к Орловской. Теперь Роман уже не сомневался в том, что побывает дома. О смерти отца он еще не знал и думал, что тот все продолжает служить в дружине.

Был теплый майский вечер. Широкая долина Верхней Борзи, покрытая первой травой, нежно и радостно зеленела. На каждом кусте весело распевали желтогрудые клесты, цвенькали крошечные синицы, ворковали дикие голуби. У самой дороги, по которой проходили усталые, запыленные сотни, смирно паслись косяки гулевых лошадей, большие стада коров. Суетливые галки-проказницы с криком носились над лугом и садились отдыхать на спину коров. В синих озерах плавали гуси-гуменники и утки всевозможных пород. Здесь были косатые крохали и серые кряквы, нарядные мандаринки и пепельно-голубоватые чирки-свистунки. И гуси и утки не улетали при виде людей, а только спешили уплыть подальше от берега. Завистливыми глазами смотрели на них завзятые охотники из партизан, и в проходящих колоннах то и дело слышались их возбужденные голоса.

Сотня Романа шла на этот раз в арьергарде. Ординарец Романа вел за собой коня, на котором с привязанными к стременам ногами сидел захваченный в Горном Зерентуе семеновский юнкер, сын начальника Нерчинской каторги полковника Ефтина.

С неживым лицом, с опухшими от слез глазами трясся молоденький юнкер в седле, держась за обитую серебром луку. Всего неделю тому назад приехал он на каникулы из Читы и не гадал, не чаял, что ему уготована такая судьба. Роман, спасший юнкера от разъяренных шаманских приискателей, собиравшихся сразу же прикончить его, испытывал к нему одновременно презрение и жалость. Среди партизан было много бывших каторжан, которые на собственной шкуре испытали, что за человек был полковник Ефтин. И можно было не сомневаться, что за грехи палача-отца расправились бы они с юнкером в куцем мундирчике.

Юнкер, видя в Романе своего единственного заступника, несколько раз спрашивал у него в дороге:

– Скажите, товарищ, меня расстреляют, да? – и давился слезами.

– Ну, вот тебе! Так сразу и расстреляют, – утешал его Роман. – Взяли тебя заложником. Если в карательном отряде не был, то скорее всего разменяют тебя на какого-нибудь партизана, попавшего к семеновцам в плен.

– Это правда? Вы не обманываете меня, товарищ? – зажигались надеждой глаза юнкера.

На короткое время юнкер оживлялся, а потом снова впадал в оцепенение и, таясь от Романа, горько плакал.

Отстав от своей сотни, взглянуть на него подъехал шаманский приискатель, татарин Малай, отец которого отбыл десятилетний срок на Нерчинской каторге.

– Зачем ты его таскаешь? – сказал он Роману, свирепо вращая круглыми коричневыми глазами. – Сделай ему секим башка – и все.

– Катись-ка ты, Малайка, подальше! – отмахнулся от него Роман.

Малай скривил рот, передразнивая юнкера, обругал его по-татарски и ускакал.

В сумерки южнее поселка Байкинского на передовой партизанский отряд нарвались убегавшие из Мунгаловского семьи Архипа Кустова, Платона Волокитина, Серафима Каргина с ребятишками, Дашутка с Веркой и многие другие.

Завидев скачущих им навстречу партизан, беженцы решили, что пришел их последний час. Бабы и девки начали молиться Богу, ребятишки заплакали, стали зарываться под подушки и узлы с одеждой.

Татарин Малай очутился около беженцев одним из первых. Раньше, работая в старательской артели, он часто бывал в Мунгаловском. У Кустовых, Волокитиных и Барышниковых покупал для артели муку и мясо и знал каждого человека в этих семьях.

– Э, мунгаловские барыни-сударыни! – скаля зубы, воскликнул он, подскакав к беженцам. – Куда это вы побежали?

– В гости поехали, а не побежали, – смело ответила ему Дашутка.

– Где же это нынче престольный праздник? Не слыхал, не знаю. Скажите лучше, что удираете, барыни-сударыни. Куда едете? Где ваши буржуи? Говорите. Не скажете