Только нет зеленых чернил - Наталья Александровна Веселова

– Товарищи, это же у нас украдено, на наши деньги у спекулянтов куплено! – поддержала вполне приличная девушка-студентка, бежавшая от немцев из Пскова и недавно вселенная в пятиметровую каморку рядом с кухней, но уже успевшая повадиться к Шуре за консервами почти на ежедневной основе.

– Правильно, наше это все – забрать и разделить по справедливости! По социальной! – загудели одобрительные голоса. – Только для девчонки ее оставить что-нибудь, а остальное пусть отдает, зараза! А то грабят они нас и не стесняются!

– П-послушайте… – обрела в этот миг голос до того полностью лишившаяся речи Шура. – Это все куплено совершенно законно… В советских магазинах… На честные деньги… Просто у меня как раз мебель продалась тогда… И я же понимаю… Я ведь делилась… И дальше собираюсь… Мне тоже тяжело… У меня девочка…

– Честно?! Постыдилась бы! Делилась она! Да собакам подачки больше дают! – взвизгнула ей в лицо старуха. – Мебель у нее продалась – а откуда мебель-то? От старой жизни, когда на серебре едали за чужой счет! И мебелями резными разживались! Которые рабочий класс, между прочим, вам делал! А сам на дощатых лавках спал! Да что мы ее слушаем! Выгребай все, Семен, неси на кухню – там разберем!

Тот при помощи двух вошедших в раж женщин и девочки уже вовсю шуровал под кроватями, выволакивая то немногое, что там осталось после Шуриных даяний, и швыряя награбленное в центр комнаты.

– Что ребенку ее дадим? – спросила, наконец, студентка.

– Ее ребенку? Как бы не так! – торжествующе разъяснила ей рабфаковка. – Ты у нас человек новый, не знаешь пока. Не ее эта девчонка, а врагов народа, которых разоблачили и выслали, а она, вишь, растить взялась – родственница им какая-то. Одна шайка – недорезанные. Знаем, кого растит на нашу голову… Яблочко от яблони… Сама понимаешь! Так что и пайка им хватит за глаза и за уши, и так разожрались на народных-то харчах. А и не хватит – невелика потеря.

– А это чего за дрянь? Порошок какой-то черный… А, кофий смолотый… Тьфу, горечь какая, как только буржуи такое пьют… Не отплеваться… Вот это им и оставим, пусть подавятся, – расщедрился кто-то из экспроприаторов.

В те минуты Лека только возвращалась домой из булочной, отстояв там с полудня на морозе: по очереди с одноклассницей они бегали греться у «буржуйки» и так осилили почти шесть часов. За пазухой девочка несла в нутряном тепле два хлебных пайка по 125 граммов, а получить эфемерные «кондитерские изделия» ей, как всегда, не удалось. Впрочем, в каждом кусочке хлеба уже оставалось примерно на пять грамм меньше: два крошечных довесочка она по дороге беззаботно съела, еще не подозревая, какая немыслимая весть ожидает дома…

И опять неумолимо строгая жизнь доказала Шурину правоту: если обе они дожили до 25 декабря, когда нормы неожиданно увеличили в полтора раза, то только благодаря горькому, как хина, кофе, которым побрезговали соседи-грабители и который тетушка теперь вливала в слабо сопротивляющуюся племянницу едва ли не насильно. Он не давал никакой, даже ложной, сытости, но чудно прояснял периодами туманившуюся от недоедания голову, не позволял уютно заснуть и не проснуться, свернувшись калачиком у нагретой до тревожного малинового цвета их невероятно прожорливой, но мгновенно остывавшей «буржуйки». Кроме того, выпив с утра большую чашку кофе, чуть забеленного соевым молоком, получаемым иногда Шурой «без выреза»[12] на работе в столовой для сотрудников, Лека чувствовала себя едва уловимо бодрее, и тогда удавалось потихоньку добрести на Литейный до букинистического магазина, где по-прежнему был вход со двора в книжную скупку, принимавшую за деньги редкие старинные книги. Правда, следовало подгадать так, чтобы пройти сквозь арку обратно к проспекту засветло, иначе выручку вполне могли отобрать в подворотне специально с этой целью шатавшиеся там мнимо равнодушные личности. На полученные гроши иногда можно было купить на рынке двадцатиграммовый кубик сливочного масла (один раз Леку подло обманули: подсунули снаружи обмазанный маслом кусочек сухой деревяшки – она лишь чудом не проглотила его целиком) или дополнительный хлебный паек, что почти гарантировало успешное доживание до завтрашнего дня, – а дальше никто из честных людей в Ленинграде не загадывал. Шуре, вынужденной с восьми утра до позднего вечера работать в госпитальной канцелярии, а потом еще и на общественных началах писать за некоторых тяжелораненых ободряющие письма родным (от мрачных она почти всех успешно отговаривала), стало невозможно заниматься отовариванием карточек, и эта нелегкая ноша полностью легла на удивительно выносливые Лекины острые плечики, тем более что школа после первого полугодия все-таки закрылась, как обещали, «до весны» – что звучало почти как «до морковкина заговенья»… Продовольственный магазин, к которому их прикрепили, неожиданно оказался «удачным» – то есть в нем действительно иногда появлялись те немногие продукты, которые можно было выкупить на законных основаниях, и, кроме того, начальство там почти не зверствовало, как в других магазинах, где запускали в дверь по семь человек из гигантской, деревенеющей на морозе очереди, а разрешало заходить всем, кто помещался так, чтобы не снести прилавок. Внутри было хоть на три-четыре градуса, но теплее благодаря человеческому дыханию и вдобавок не гулял пронзительный ветер.

Но Лека научилась и ловко сбывать на толкучке уцелевшие Шурины серьги и жемчужные бусики, и довозить на фанерке, не расплескав, большое ведро воды с недалекой Фонтанки, и лепить из дуранды[13] совсем мясные на вид котлеты… Правда, волосы ей все равно не удалось отстоять: тетя категорически требовала брить голову наголо, чтоб хоть ее защитить от вшей, и девочка теперь никогда не снимала вязаную шапку…

А однажды ей пришлось пройти через нешуточное испытание.

Ослепительным январским днем, показавшимся бы очень жизнерадостным до или после войны, – когда ледяное, похожее на замороженный мандарин солнце лениво заваливалось в сочной синеве за макушки оснеженных лип притихшего Летнего сада, у ворот, что когда-то вели к знаменитой гранитной вазе, тихо опустилась на колени, а потом медленно повалилась набок девушка в серой беличьей шубке, шедшая впереди Леки. А та случайно была почти сыта в это утро: проходивший мимо немолодой военный вдруг задержал на девочке серьезный светлый взгляд, достал из противогазной сумки увесистый кусок хлеба, без слов сунул ей в руки и так же молча пошел своей дрогой. Хлеб оказался непривычно вкусным, чем-то неуловимо отличавшимся от мокрого и липкого из булочных, даже пах чем-то довоенным, вызвавшим в памяти что-то очень давнее и милое… Потому Лека и шагала несколько бодрее, чем обычно, и смогла вопросительно наклониться над обессилевшей прохожей. А