Только нет зеленых чернил - Наталья Александровна Веселова

успев испугаться по-настоящему. Лека узнала об этом уже через час – весть о том, что «Инженерный разбомбили», пронеслась по окрестным кварталам почти мгновенно, и, чувствуя, как медленно каменеет и стынет сердце, девочка сколь возможно быстро поковыляла к месту трагедии и молча стояла у пепелища, на котором суетились люди, до тех пор, пока не услышала, как один молоденький раненый сказал другому со странным недоумением: «Надо же – и Шуру убило… Ну, машинистку эту, которая, помнишь, еще за меня письмо писала, пока моя рука не шевелилась. Только что откопали. Жалко бабу».

Она не плакала – после первой блокадной зимы в городе уже давно никто не плакал. Придя домой, она задумчиво съела оба полученных утром хлебных пайка и выпила Шурино мутное горько-сладкое пиво, которое как раз удалось достать по ее карточке в угловом магазине. Посмотрела на четыре соевых батончика, которые берегла в качестве подарка тете на близкий, но не имеющий никаких шансов наступить день рождения, – и съела их тоже. Потом встала, взяла ведро и побрела на Фонтанку за водой. Было очень удобно: толстую фанерку, которую она зимой таскала по льду, как санки, к весне удалось приделать на стальную раму с четырьмя крепкими колесиками – от развороченной детской коляски, найденной на очередных дымящихся развалинах. Вернулась, попила теплой воды с последним кусочком сахара и пошла по Пестеля в сторону собора. Там она выложила на стойку перед старушкой-свечницей без счету комок бумажных денег, оставленных тетей дома на всякий случай, – и попросила, чтоб батюшка отслужил, что положено, по убиенной рабе Божией Александре. Свечница денег не взяла, а наоборот, сама дала Леке темную просфорку, похожую на маленький камушек с залива.

Через две недели к псковской девушке из чулана приехал жених – сержант с голубыми, как окошки в небо, петлицами, служивший где-то под Ленинградом и выбивший себе командировку до вечера, чтобы успеть заглянуть на часок к невесте. Вернувшись из «масляной» очереди и ни капли масла на этот раз не добыв, Лека устало плелась на кухню за какой-то хозяйственной надобностью и прошла бы мимо неинтересного чулана, если б из-за двери вдруг четко не донеслось ее имя. Она остановилась и прислушалась:

– …эту, как ее… Леку… – сказала вдруг девушка.

– Имя какое дурацкое, – отозвался парень.

– И не говори. Но вообще ее как-то по-другому зовут, конечно. Да какая разница! Главное – я в ее комнату перееду теперь. И будет у меня и окно, и метраж в два раза больше, – радостно сообщила невеста. – Управхоз с милиционером приходили, только что ушли, да ее не было. Завтра, сказали, опять придут с утра пораньше и заберут – в детдом, наверно. У нее же тетку – вот гадюка так гадюка была, хорошо, что сдохла! – недавно на работе бомбой накрыло, а родителей еще до меня сослали, они у нее враги народа. Вот и говорят мне – переселяйся давай, на тебя теперь комнату перепишем, а то не дело это – советскому рабочему человеку в чулане жить, как какая-нибудь…

Лека опрометью бросилась в свою комнату, схватила и уронила какие-то вещи, тряпки, заметалась… В голове, как мышь в мышеловке, билась единственная спасительная мысль: бежать! Куда-нибудь! Только не в детдом! Она даже помнила, как мама, лихорадочно собираясь в ссылку, повторяла, размазывая по лицу слезы и тюремную грязь: «Она не должна туда попасть, Шурочка, милая!.. Страшней советского детдома только следственный изолятор!» Кое-как напялив одежду, девочка вылетела на яркую, солнечную, словно праздничную улицу. Прямо у их парадного стояла низкая полуторка, на треть груженная какими-то мешками и ящиками, укрытыми плотным брезентом. Водитель угрюмо курил самокрутку, держа ее большим и указательным пальцем, и не смотрел по сторонам. Лека быстро оглянулась: никто ею не интересовался. Тогда, ни о чем не думая, повинуясь неумолимому инстинкту беглеца, она с третьей попытки вскарабкалась в кузов, нырнула под брезент и затаилась в дальнем углу. Сердце колотилось так, что казалось, его можно услышать на улице. Но не прошло и трех минут, как к кабине кто-то приблизился, дружески заговорил с водителем, раздался короткий смех, потом хлопнула пассажирская дверца… Мотор зашелся лающим кашлем, грузовик вздрогнул, икнул – и неторопливо поехал в сторону глухо громыхающего вдали ленинградского фронта.

* * *

Нашли ее только в Сосновке, когда по дороге обстрелянная с залетного «мессера» полуторка (пули глухо и часто втыкались в большие твердые мешки, под которыми спряталась девочка, когда услышала рев заходящего для атаки самолета) прибыла наконец в пункт назначения – на военный аэродром, а именно в его хлопотливый БАО[15]. Обнаружил ее пожилой сержант-водитель, даже не очень рассердившийся. Он, конечно, длинно выматерился, как полагается в таких случаях, но больше грустно, чем злобно, витиеватой задумчивой скороговоркой и даже не попытался залепить непрошеной гостье сочную оплеуху, в ожидании которой та уже зажмурилась. Лишь громко вздохнул и приказал:

– Вылазь давай. – И добавил совсем по-доброму: – Жрать, поди, хочешь?

Лека честно кивнула и уже без страха полезла на землю.

– Ишь, какой шустрый, – без улыбки одобрил дядька. – Мой такой же… был. – И он вздохнул еще раз, шумней и глубже. – Звать-то тебя как?

Только в эту секунду Лека вполне осознала, как необычно звучит для посторонних ее милое домашнее имя, и назвалась так, как ее, бойкую девочку-сорванца, звали когда-то в школе:

– Валерка… Воронец. – По фамилии никто бы никогда не сказал, что та принадлежит древнему дворянскому роду, наоборот, принимали отчего-то за деревенскую.

– Ну-ну… В медпункте тебя покормят… Пошли, Валерка. – И он повел мнимого мальчика в сторону большой, как дом, брезентовой палатки с красным крестом над входом.

Лека решила пока не раскрывать своей половой принадлежности, инстинктивно чуя, что с девочкой в таких обстоятельствах поступят гораздо строже, чем с мальчиком: парень – понятно, сбежал на фронт, хочет бить врага, а девчонка? Ей в куклы играть да за мамкину юбку прятаться…

– Папка-мамка есть у тебя? – спросил добрый солдат и, увидев, как его подопечный слабо покачал головой, положил Леке на плечо руку, теплую и тяжелую: – А еще кто-то из родных остался?

– Была тетя, две недели назад погибла, – пробормотала Лека, тотчас почувствовав, как большая жесткая рука крепче стиснула ее хилые косточки.

– Лет-то тебе сколько? – простодушно спросил сержант. – Совсем малой, поди…

– Мне почти тринадцать! – с вызовом прибавила себе сразу два года девчонка.

– А росточком не вышел… Ну понятно, на таких харчах сейчас разве вырастешь в Ленинграде… – Он помолчал. – Вот и пришли, – и откинул брезентовый полог: – Девчата, принимайте гостя! А я пока пойду по начальству