Сага о русских аргонавтах. Цунами. Симода - Николай Павлович Задорнов

– Доится? – Адмирал опустил руки. Отчаянный крик привел его в себя.

– Да теленок ведь у нее, он сосет. Я справлялся.

– Видите, каков подлец? Он под арестом, а справлялся! – сказал Мусин-Пушкин.

«Сволочь, какая рука крепкая!» – подумал Берзинь.

– За корову не беспокойтесь, Евфимий Васильевич. Дозвольте мне взять с собой часового и сходить. Мы живо доставим вам молоко!

Адмирал схватился за голову: «Какой позор!»

Берзинь не мог сказать, как он старался, помнил, из-под ареста по ночам лупил через городьбу и ходил к японке, никто, кроме часовых, не знал об этом, и все старались ради адмирала и советовали Янке стараться и ублаготворить экономку самурая, и он по ночам отдаивал корову, чтобы не заболело вымя. Но сказать всего этого нельзя адмиралу, приходилось съедать оплеухи.

– Я не забыл интересы вашего превосходительства, – оправдывался Мусин-Пушкин. – Я посылал доить унтер-офицера… Матросы отказывались, говорили, что не казацкое дело…

– Я вам этого не прощу, – сказал Путятин, в то время как Берзинь и часовой внесли два кувшина из-под саке, наполненные молоком. – А ты ступай под арест и там сиди, пока не будет суда, – сказал адмирал. – Спасибо тебе, братец, но закон есть закон…

– Разрешите освободить его в таком случае! – закричал Мусин-Пушкин. – Зачем так издеваться надо мной?

– Ах, это вы за себя так беспокоитесь?

– Я служу верой и правдой… У меня были дисциплина и порядок! Экономку как подданную иностранного государства я не смел привлечь в свидетельницы.

– Это всегда так. Все иностранки отступаются от своих кавалеров, если дело грозит судом. Значит, и в Японии как в Европе! Это верно. Не знаю, откуда берутся сюжеты для «Кавказских пленников»? Неужели на Кавказе женщина преданней и благородней, чем всюду? Я ничего подобного в жизни не видел. Жаль! Я думал, что японки не таковы!

– Точно так, ваше превосходительство, они бессердечны.

– Я сегодня больше не могу продолжать наш разговор. Идите в лагерь и наведите там дисциплину.

«Больше никогда не буду так стараться и заботиться о нравственном самосознании!» – подумал Пушкин, идя из храма по пустырю к лагерным воротам.

За храмом Хонзенди раздавался оглушительный дружный хохот молодых голосов. Все офицеры и юнкера там.

Шел бой петухов. Юнкера, стравливая своих любимцев, с криками хватали петухов, кидали их на противников.

– Где вы петухов раздобыли? – спрашивал Сибирцев.

– Пока вы не были в Хэда, тут много воды утекло! – отвечал Зеленой.

– Капитан может задать вам распеканцию, – заметил Шиллинг.

– Что вы! Наш капитан уже другой!

Тут раздался всеобщий восторженный крик. Большой петух был сбит маленьким рыжим соперником.

Юнкера велели японцам забирать петухов, и сборище стало расходиться. Обсуждались выигрыши. Четверо юнкеров бойко и бодро шагали в ногу одной шеренгой.

Хэда, Эдо и Симода…

Тру-ля-ля-ля-ля… —

запел Лазарев.

Нет девицам перевода,

Тру-ля-ля-ля-ля… —

подхватили его товарищи.

Во саду ли, в огороде,

Тру-ля-ля-ля-ля…

В Хэда, Эдо и Симода…

В отдалении четверо японских парней, держа в руках петухов, так же дружно шагали в ногу следом за юнкерами.

Ва шу ду ри ва го ро ре

Ка ки ку кэ ко, —

лихо запел фальцетом маленький паренек с шустреньким личиком.

Его товарищи, совершенно как юнкера, подхватили:

Хэда, Эдо и Ши мода

Па пи пу пэ по.

… – Получено радостное письмо из Симода, – рассказывал дома Гошкевич. – Почти поздравительное…

… – «Я ру бу ру», что это? – спрашивала Оюки у Алеши. Она еще украшала его комнату.

– А как же юнкер Урусов?

– Это ни-ше-во. Сюрюкети-сан не рубуру.

– Завтра вечером, Оюки, приходите опять на урок, – сказал Алеша, провожая ее до дома.

– Спасибо! – отозвалась Оюки и присела, как светская барышня, подхватив кимоно, как платье, и исчезла в воротах своего дома.

«Надо сшить ей европейское, с декольте, платье и бальные туфли», – подумал Алексей. Он умел шить сапоги, научил отец, требовавший, чтобы сыновья, помимо всего прочего, знали какое-нибудь ремесло.

Мело снег. В офицерском флигеле трещит печь. Явился капитан и прошелся по «каютам».

– Ваша Оюки мне вчера заявила, – сказал он Сибирцеву, – «Не рубуру Японию!»… Что она говорит! Это она купила петухов юнкерам и пробудила во всех азарт.

Сибирцев уже знал, что, вопреки уставу, все ставят на петухов, играют на деньги. Он смолчал.

– Все женские хитрости вашей влюбленной! – с оттенком легкого упрека заявил Степан Степанович и пошел дальше.

Пришел унтер-офицер Аввакумов.

– Послезавтра у японцев Новый год… Друг приглашает нас с Глухаревым… Дозволите ли, ваше благородие?

– Пожалуйста. Можно. Адмирал уже предупреждал… А как балки шестого размера?

… – Как она вас встретила, Алексей Николаевич! – воскликнул за ужином Зеленой. – Какой пассаж! Как иллюстрация угроз Степана Степановича…

Все засмеялись.

– Как говорят на флоте, поцелуй – это легкий бриз, – произнес мичман Михайлов, – признак, что скоро начнется качка…

– Сибирцев не терпит вульгарности, господа!

Леша смотрел серьезно, словно в мыслях занят другим.

– Она вас ждала, моя служанка, и надоела мне, все расспрашивая; едва появлялась в море лодка, а она сразу: «Ареса?» – рассказывал Урусов. – Мне это надоело. Я ей пригрозил: «Вот я пожалуюсь твоему отцу, он тебя посадит на хлеб и на воду…» Но ей хоть бы что… Какой-то выродок из японок…

Глава тридцать четвертая

Японцы – большие просмешники

– Да, это так! Они подсмеиваются давно, – ответил адмиралу Гошкевич. – Как бы это перевести… ну, я для них как белая ворона… среди офицеров. У них много есть обидных и насмешливых сравнений, я не хочу приводить.

– Да, я свидетель, хотя они не видели, что я на них смотрю и все понимаю. Я понял, они вас передразнивали… Поэтому, Осип Антонович, надевайте на себя мундир и эполеты, и я произвожу вас в чин капитан-лейтенанта, и тогда они будут держать язык за зубами. Чего не бывает с дипломатами. Ради дела богобоязненных и чадолюбивых священнослужителей и бывших семинаристов приходится переделывать в морских штаб-офицеров…

Осип Антонович надел перешитый для него мундир из американского. Высокий, светлый, в золотых эполетах и с оружием, отлично выглядел. После этого японцы окрестили его «человеком из породы хромоногих в мундире цвета хурмы».

На переходе из Симода Осип Антонович сильно подвернул ногу, оступившись на гнилой колодине, спрыгнул на камни в воду и теперь прихрамывал.

– Мундир дан Гошкевичу, чтобы с ним считались японцы, – говорил адмирал, сидя на красном храмовом кресле за красным столом и обращаясь к Константину Николаевичу. – Они