Сага о русских аргонавтах. Цунами. Симода - Николай Павлович Задорнов

Сильное и жесткое лицо Кавадзи дрогнуло, и он, слабо щурясь, тихо сказал Путятину, что просит его… изменить статью договора.

Что-то оборвалось в сердце у Евфимия Васильевича. Он видел, что Кавадзи приходится нелегко. Может быть, он терпит крах в своей смелой и благородной политике. Но он, Путятин, ничего уже не может сделать, даже если бы хотел помочь Кавадзи. Отвергнуть подписанный договор?

Они молчали, глядя друг другу в лицо. Евфимий Васильевич снова пробормотал как бы в оправдание, что договор пошел в Петербург и все кончено.

– Тогда… – резко сказал Кавадзи, встав с кресла и отступая на шаг, – я обязан буду вспороть себе живот… – И он поднял над животом согнутую руку, как бы занося над собой кинжал.

Поднялся и Путятин.

– Консулы неизбежно будут допущены в Японию, хочет этого бакуфу или нет. – И он стал горячо уверять, как это неизбежно. Абэ умен, и пока Кавадзи едет в Эдо, канцлер уже все поймет и отступит от своего требования. Путятин сказал, что готов взять всю ответственность на себя. Готов ехать в Эдо, просить аудиенции у шегуна и все доказать, что Кавадзи гениально предвидит будущее, заслуживает награды. Если хоть волос упадет с головы Кавадзи, это будет означать мировой скандал, разрыв России и Америки с Японией.

Адмирал сводил Кавадзи в чертежную и сам объяснял устройство будущего корабля. Потом побывали на стапеле, в кузницах и у плотников, смотрели лекала и мелкие чертежи. Путятин просил прислать после Нового года из столицы мастеров-медников, чтобы готовить листы для обшивки судна.

Кавадзи вернулся к обеду уставший, но довольный. Он, кажется, отошел от своих мрачных намерений.

После обеда Путятин сказал, что его дружеские чувства и уважение к Саэмону неизменны. И он хочет, чтобы перед Новым годом Саэмон ками снялся бы на серебряную пластинку прибора, отражающего натуру. Тут адмирал повторил все свои прежние доводы, уверяя, что доставит снимок в Петербург и представит русскому императору.

Саэмон слушал и печально кивал головой, слегка обмахиваясь маленьким веером. Все русские, сидевшие за столом, предполагали, что эти кивки означают отказ, как и прежде. Никогда не знаешь заранее, что японец ответит. Кавадзи сказал, что он теперь согласен сняться.

– Перед Новым годом! – сказал он шутливо.

Перешли в просторную и светлую комнату, – в распоряжении адмирала теперь была целая заново отделанная квартира при храме.

Можайский посадил Саэмона в кресло, позади которого офицеры растянули белое полотно.

Кавадзи полагал, что теперь нечего опасаться. Вдруг придется погибнуть, и тогда уже не стыдно, если адмирал Путятин покажет портрет некрасивого старого человека своему императору и скажет, что таковы японцы.

До сих пор Кавадзи полагал, что стыдно такое лицо показывать. Так он объяснял до сих пор Путятину свое нежелание сниматься. Но была и другая причина. Кавадзи побаивался ответственности перед бакуфу. Его могли обвинить в отступлении от традиций и в своеволии. Всегда найдутся люди, для которых символом верности чиновника является показная преданность и старательное исполнение всех глупостей и предрассудков, принятых в обществе. Ну, теперь уж нечего больше бояться. Если помилуют за трактат, то за снимок не осудят. А если осудят за трактат, то пусть хоть у Путятина останется портрет на западной пластинке.

Так он думал, пока его голову приложили к какой-то скобе, спрятанной под его затылком, и так продержали несколько минут. Потом Можайский сказал, что все отлично, что сегодня портрет будет готов, а к утру он перерисует с пластинки большой портрет и подарит к Новому году Саэмону но джо на память от русского посольства и благодарного экипажа «Дианы».

Возвратившись в салон, Кавадзи получил от адмирала новогодние подарки. Потом он отправился отдыхать к себе за реку, в Храм Цветка Лотоса, и сам побеседовал о делах с Уэкава.

Деничиро похвалил работу русских. Их обращение с японцами простое и товарищеское. В них совсем не заметно китайской важности. Матросы очень сильные и хорошие. Но не все русские с красными лицами. Когда работают много и старательно, то, по личному наблюдению Уэкава, лица у большинства становятся такими ярко-красными, что на них страшно смотреть.

– Встречаются ли матросы с японскими женщинами?

– Русские матросы… очень нравятся японкам…

Оказалось, что ответ Уэкава подготовил со всеми подробностями. Кавадзи внимательно выслушал об отношениях русских моряков с женщинами в Хэда.

– Это недопустимо! – сказал Кавадзи. Он задал еще несколько вопросов и дал указания Уэкава, как действовать дальше. – Не пытаются ли русские распространять христианскую религию?

– Пока не замечено. Они исполняют свой обряд в лагере. Только там молятся.

– Может ли быть опасность? Кто, по-вашему, может быть распространителем религии?

– Отец Ва си ре…

Но Кавадзи не опасался отца Василия Махова.

– Гошкевич гораздо опасней. Он учился на священника. Он тайный священник, поэтому ходит в простой одежде.

– Теперь у Гошкевича есть чин, – отвечал Уэкава. – Два дня назад адмирал дал ему чин офицера и нарядил в мундир… цвета хурмы… Поэтому иногда Гошкевич ходит в военной одежде, а иногда, как сегодня, был одет, как раньше, с галстуком и в клетчатых брюках.

После разговора о делах Кавадзи показал своим спутникам новогодние подарки Путятина.

– Просто смех! Какие-то детские игрушки! – сказал он.

В этот вечерний час все сидели в большом помещении храма и пили теплое саке.

– Копеечные стекляшки от имени правительства и посольства России! От имени императора ро-эбису! – Уэкава залился смехом.

Смеялся и Кавадзи, разглядывая четыре хрустальные рюмки, полученные сегодня.

– Вот эту – мне! Хи-хи! А вот эту – моей супруге… О! Эту, маленькую, – наследнику от моего старшего сына… А вот эту, очень маленькую, – моему самому маленькому внуку от второго сына… Просто смех!

– Да, да! – короткими поклонами подтверждал Уэкава, разглядывая рюмочки.

– При этом так важно говорил Путятин со своей западной манерой серьезно излагать что-нибудь о пустяках… Всегда так!

Тут засмеялись все чиновники и секретари. Это очень смешно. В самом деле, Путятин набирается духу, сильно воодушевляется и говорит в западной манере очень важно, а оказывается – о пустяках. Это все не раз слыхали. Кавадзи хорошо подметил, язвит посла варваров.

Кавадзи видел, что его подчиненные всегда охотно смеются над Путятиным. Поначалу, когда познакомились, Путятин и ему не нравился. Как только не называл его про себя Кавадзи!

– Ха-ха-ха! Что подарили! – переговаривались подвыпившие чиновники, издали поглядывая на маленькие хрустальные рюмки. – О-о! Драгоценные подарки! Такие маленькие стекляшки! От имени могучей страны!

«Это было похоже на детскую забаву, – записывал Кавадзи перед сном в дневник. – Чтобы поздравить меня с Новым годом, Путятин достал какие-то мелкие