Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

— Хватает. У нас только холопы грамоте не умеют, — похвастал Кирша. — А в Киеве, говорят, полно невегласов, не знающих ни аза. Потому и князь у вас имеет столько власти.

— Для чего же простонародью знать грамоту, коли оно в язычестве живет и в Христа не верует? — возразил Несда.

— Глупости какие. Грамота каждому нужна, чтобы всяк себе головой был. Князь Ярослав для того и завел в Новгороде училища.

— В Киеве их еще раньше устроил князь Владимир. Грамота нужна, чтобы разуметь Писание и иные боговдохновенные книги, — противоречил ему Несда. — Глава же всему — Господь.

— Ты купецкий сын или поповский? — воскликнул Кирша, сдвинув белесые брови.

— А твой дед какие книги переписывал? — не уступал Несда, тоже на повышенных.

— Эй, петелы, ну-ка живо помирились.

Вставший позади Нажир взял обоих за шеи, добродушно посмеиваясь.

— Ну-ка решите задачку, грамотеи. У купца было товару на тридцать шесть гривен кун и десять гривен серебра. На торгу он продал на сто ногат и двести резан, а потом купил еще на дюжину гривен кун и сто сорок ногат. На сколько серебра у него теперь товару?

Кирша быстро посчитал в уме.

— Я знаю.

Несда морщился, переводя ногаты и резаны в гривны кун, а те — в гривны серебра. Наконец сказал:

— Ни на сколько.

— Считай лучше, — велел Нажир.

— Я посчитал. На этого купца напали половцы и все отобрали.

Кирша расхохотался.

— Теперь я вижу, как трудно с тобой приходится твоему отцу, — укоризненно сказал Нажир.

И до самого Смоленска не отпускал от себя Несду. Заставлял считать и пересчитывать гривны, меры жита и паволок, вместимость амфор и дубовых бочек и прочие малоинтересные вещи. У Несды от всего этого болела голова, но он проявлял стойкость — ни на один вопрос не ответил правильно. В конце концов купец последовал совету Захарьи — настучал отроку по затылку и затем уж не задавал никаких каверзных задач.

У торговой пристани Смоленска лодьи стояли два дня. За этот срок Несда вдоволь нагляделся на градскую крепость с проездными и стрельными башнями, ощетиненную заборолами поверху стен, — никакого сравненья с Киевом. На второй день Кирша сманил его в поход к древнему городищу, лежавшему на холме невдалеке от города. Ничего кроме гнилых бревен и черепков они не нашли, но вернулись довольные. Городище, хотя и опустело меньше века назад, дохнуло на отроков незапамятной древностью. Киршу обвеяло лесным духом предков-кривичей, а Несду наполнило размышлениями о множестве племен, из которых состоит ныне Русь, и об их несхожих обычаях. Как из этой пестряди собрать единое — из разноцветных кусочков смальты сложить искусный образ?

Едва Нажир окончил переговоры со смоленскими купцами и дал команду отплывать, пошло самое интересное: волоки. Лодьи спустились ниже, к плоскому низменному берегу. Здесь их встречали. Волоковых артелей работало сразу несколько. Лодьи, одиночные и обозные, торговые и иные, шли непрерывным потоком по пути из варяг в греки и обратно. Несда с открытым в удивлении ртом смотрел, как по взводным брусьям, щедро смазанным жиром, их вытягивали из воды, как ставили на низкие волокуши и впрягали тягловую скотину — где коней, где волов. Дорога до речки Каспли ровная, плотно сбитая, даже по осеннему слякотному времени. Волокуши движутся ходко, и весь путь в полтора десятка верст одолевают быстро. На четыре обозные лодьи, по две за раз, ушло времени до обеда.

Через двое суток все повторилось. По Каспле прошли до Двины, там выплыли в Усвяч и поднялись до верховья, к Усвятскому погосту. Тут волок — на Ловать — еще оживленней, крикливей и толпливей. Из новгородских пределов путь здесь идет аж в три конца — в Двину, до Полоцка и дикой зимиголы, в Днепр, до греков, и в Волгу, до самого Хвалынского моря и сарацинских земель.

Как спустились в Ловать, новгородские гребцы заработали веселее. Нажир все чаще стоял на носу лодьи. Душа купца рвалась вперед, будто хотела за сотни верст разглядеть купола новгородской Святой Софии, и, если б могла, потянула бы за собой лодьи. Оно конечно — кто живет торговлей, тому везде дом родной. Но в своей стороне даже беда милее и горе краше. Для новгородца ничего нет лучше болотистых берегов Ильмень-озера и мутных волховских вод. Даже тут он находит предлог для гордой похвальбы.

Уже переплыли напрямик озеро и входили в устье Волхова. Сумерки окрасили желтые и буро-ржавые заросли берегов в единый неразличимый цвет. Вдруг на холме по левую руку заметался слабый огонек, будто пламя свечи, на которое дуют.

— Видишь? — торжественно молвил Кирша. — Там могила князя Волха. Она всегда светится в темноте.

— Почему? — спросил Несда.

— Тот князь был оборотень. Он мог обращаться в любого зверя: хочешь — в сокола, хочешь — в тура, хочешь — в волка.

— Как полоцкий Всеслав?

— Вот еще! — покривился Кирша. — Волх родился от настоящего змея, от бога Велеса. Он дал свое имя реке и поставил святилище Перынь. Вон там.

Новгородец ткнул пальцем почти туда же, где светилась таинственная могила.

— Там стоял Перун, пока его не свергли.

Кирша достал из прорези в поясе серебряную монетку и с размаху кинул в воду. Несда оглянулся — гребцы обоих новгородских насадов побросали весла и столпились вдоль бортов. Еще несколько монеток бултыхнулось в озеро.

— Это что — дань? — с настороженным интересом спросил Несда.

— Ага. Не кинешь монету, тебя сожрет лютый зверь коркодил.

— Пускай жрет, не буду я бросать, — заупрямился Несда.

— Ну ладно, я брошу за тебя. Но ты будешь мне должен!

Кирша вынул еще монету и отправил вслед первой.

— Зачем коркодилу монеты?

— Это как раз от Волха и повелось. Он превращался в коркодила и залегал водный путь. Если ему поклонялись, то пропускал, а если нет — топил лодьи и пожирал людей. Потом черти утопили в Волхове его самого. Когда князя похоронили, на третий день земля расселась и провалилась, а Волх упал на самое дно адово. С тех пор он выходит оттуда в облике зверя коркодила и нападает на тех, кто его не боится.

— А ты боишься? — спросил Несда, вглядываясь в воду за бортом лодьи — вдруг выплывет лютый зверь?

— Надо же кого-то и бояться, — пожал плечами новгородец.

— А Душило говорит, что голыми руками добыл коркодила. У него сапоги из коркодиловой шкуры!

— Дурак твой Душило, — обиделся Кирша. — И сапоги у него дурацкие.

В срединный день осени обоз достиг Новгорода. Четыре лодьи под надутыми парусами, величаво, будто лебеди, проплыли по Волхову, делящему город надвое, и причалили