Ручей старого бобра - Александр Шаров

к Василию Лукичу, конечно. Так он, я помню, сказал: когда сердце внутри, для себя, — орган и орган, как печень, почки, ну чуть посложнее, может быть. А когда сердце для других, когда ты его, ну, если и не вырвал и не зажег — это не каждому дано, — но хоть на йоту прибавил людям света или хоть не дал, чтобы стало темнее, тогда…

Алексей не договорил. Позади послышалось частое дыхание бегущего человека, а через несколько секунд с нами поравнялась Алла. Алексей взглянул на нее и отвел глаза.

Алла шла понурив голову, спотыкающимися, мелкими шагами.

В Колиной комнате и на кухне горел свет.

— Гости, — пробормотал Алексей. — Вот черт принес!..

Действительно, около печки в негнущемся брезентовом плаще сидел Аристов.

При виде Аллы он невнятно пробормотал приветствие, неловко заворочался на табурете, поднялся и больше уже не садился.

Алла привычно, по-хозяйски, взяла чайник, но сразу робким движением поставила его обратно и оглянулась, как бы прося разрешения продолжать хозяйничать.

Разжигая примус, она растерянно повторяла:

— Ах, что я хотела сказать?.. Шла когда, помнила, а сейчас забыла.

Все молчали, слышался только сердитый шум примуса и жестяной шорох аристовского плаща.

— Ну конечно! — продолжала Алла, не отрывая глаз от сине-красного пламени. — Василий Лукич сегодня несколько раз требовал Колину фотографию. Смотрел на карточку… тревожно так и все повторял: «Рябинин, Рябинин…» Значит, чтобы к Рябинину обратиться, если что…

— Федор Егорович Рябинин — старый товарищ Василия Лукича, — пояснил Аристов. — Профессор ботаники, ученик Мичурина, между прочим.

— А Василий Лукич знает про Колю? — спросил Алексей Аллу.

— Знает. — Алла сняла закипевший чайник, потянулась было к полкам, чтобы достать чашки, но опустила руки и заторопилась к выходу. — Ну, я пойду, — сказала она, уже стоя в дверях, и оглянулась.

Никто не отозвался. Скрипнула, открываясь, и захлопнулась входная дверь. Аристов снова уселся на табурете, довольно долго молчал, потом, глядя в окно, прочитал глуховатым и монотонным голосом что-то вроде стихов:

— «И она ушла из дома моего и отряхнула пыль от своих ботинок, но осталась в сердце моем.

А я открыл сердце и выпустил ее, как птицу или как горе, сам не знаю.

И стало в сердце просторно и пусто…»

— Перестань! — попросил Алексей.

— «Но птица разучилась летать, а горе никогда не умело летать, — продолжал Аристов. — И они остались на пороге моем: женщина и горе…»

Аристов смотрел в окно. Я взглянул в том же направлении. Алла медленно шла по саду; кофточка ее выступала белесоватым пятном, которое как бы плыло в воздухе. Потом ее не стало видно.

Аристов поднялся и ушел, может быть, вслед за Аллой.

⠀⠀

⠀⠀

9

⠀⠀

Есть люди, которые в горе стремятся к близким, другие беду, как и счастье, переживают в одиночку. Таким был и Коля. Он замыкался все больше, стал еще молчаливее и неулыбчивее, чем обычно.

За обедом Алексей то и дело взглядывал на него, но Коля отводил глаза и, чтобы успокоить брата, начинал быстрее есть.

Но совсем без людей не в силах обойтись даже такие характеры, как Колин. Мы с Алексеем хорошо понимали, какое счастье, что рядом с Николаем в эти дни оказалась Лена, хрупкая, слабая физически, но душевно такая сильная.

Лена буквально не спускала глаз с Николая, и он не тяготился постоянным ее присутствием, а когда девочка уходила домой, чаще всего поздно вечером, долго стоял в саду, почти не шевелясь, на том месте, где они с Леной распрощались.

— Влюбится, — сказал я как-то. — Или уже…

— Коля не влюбится, он полюбит, — покачал головой Алексей. — И будет ему тяжело… — Он подумал и закончил: — Нет, тяжело ему не будет. Пожалуй…

От Лены мы и узнавали о том, что творилось с Николаем.

Сперва она ждала, пока я уйду в свою комнату, прежде чем начать разговор с Алексеем: с кем-то делиться она должна была, ей тоже не по плечу оказалась навалившаяся тяжесть. Потом Лена стала относиться ко мне как к неизбежному злу, а в конце концов подружилась со мной, поверила и больше не замолкала при моем появлении.

Говорили мы втроем не только о Николае, но больше всего о нем.

Горе, волнение за судьбу бобра, боязнь, что зверь вдруг заболеет и умрет, странная для Шиленкина, но такая понятная всякому другому тоска по умному и непокорному существу — эти горе и волнение были у Коли всепоглощающими. С бобром Колю соединяли самые сильные переживания короткой его жизни, планы на будущее, а главное — ответственность за него, моральные обязательства, что хорошо почувствовал Чиферов.

Это горе было настолько тяжелым, что его скоро поняла и приняла к сердцу школа — недаром это была зайцевская школа! — а поняв, резко переменила фронт. Несмотря на каникулы, чтобы поговорить о Коле и состоянии бобра, собрался комсомольский комитет.

В самом начале заседания, как обычно, зашел Шиленкин. Послушав минуту, он перебил Лядова:

— Я этот вопрос снимаю. Не ваше это дело!

— Как же не наше? — удивленно и хмуро возразил Лядов. — Бобрострой — комсомольская ведь работа… до последнего камушка. Строили, старались как, а теперь всё прахом…

— Стара-ались! — насмешливо протянул Шиленкин. — Тоже дело нашли, лишь бы основы знаний не осваивать! Ну ладно, нечего вече разводить, недосуг. Давайте, какие еще вопросы?

— А у нас больше ничего нет, — возразил Лядов.

— И хорошо. Тогда — по домам.

Но ребята не разошлись. Вышли во двор, потом забрались в гущу парка и проговорили до вечера.

С этого дня Николая совсем перестали дразнить «монахом».

Поглощенный своими переживаниями, он этого почти не заметил, во всяком случае не подал виду, что обрадован, но зато Лена переживала бурно.

— Вот видишь! Вот видишь! Я же говорила! — повторяла она.

Немного спустя, днем, когда Коля работал на огороде, во двор вбежал маленький мальчик с совершенно круглой стриженой головой и, задыхаясь, выпалил:

— Мы за вас!..

— Знаешь, кто это? — спросила Лена, когда мальчик бросился к калитке.

— Нет.

— Тимка, Гоги Красавина брат.

Тимка хлопнул калиткой. В кустах, примыкающих к забору, зашуршало быстро, как при дожде или когда разом поднимается вспугнутая стая птиц. Раздался удаляющийся топот многих ног — значит, Тимка явился со свитой.

— Тимка, вот кто! — торжествующе повторила Лена.

Слова Тимки не оказались бахвальством: этот девятилетний мальчик не бросал слов на ветер.

Наутро Тимка прибежал с новым известием о бобре, к сожалению невеселым:

— Бобр не спит, не вылезает из ящика, набитого соломой, не хочет даже купаться. И к нему вызвали ветеринарного фельдшера.

Вскоре