Времена года - Вера Федоровна Панова

Он становился с Ларисой все холоднее, грубил ей при людях, иногда не возвращался на ночь, ночевал неизвестно где, и она выходила по утрам с заплаканным, опухшим лицом…

Были сумерки. Дорофея вышла за чем-то на кухню, хотела зажечь свет и увидела Ларису. Та сидела перед печкой на низенькой скамейке, облокотившись на колени и обеими руками подпирая голову. Дорофея подошла, погладила ее по спине.

– Должно быть, мы разойдемся, – сказала Лариса. – Мне… трудно так жить. – У нее и губы двигались с трудом. – Я никогда не думала, что будет так… трудно.

Она зарыдала. Дорофея наклонилась к ней, обняла… Подняв голову, Лариса сказала:

– Дорофея Николавна, у меня будет ребенок.

– Ларочка, – сказала Дорофея, – милая ты моя, так это же счастье, все тогда переменится, вот увидишь!

– Ах, ничего не переменится! – сказала Лариса.

Дорофея прижала губы к ее виску: Геня будет любить ребенка. Ты молоденькая, не знаешь, что такое первый ребенок… А для тебя это, Ларочка, – новый мир, вот ты увидишь. Еще как люди ссорятся, а живут вместе по тридцать лет. Думаешь, мы не ссорились с Леонидом Никитичем?.. Кое-как успокоила.

…Пришла с работы поздно; и предстояло еще писать тезисы к докладу… В доме было тихо. Леонид Никитич и Юлька сидели в столовой, и по их лицам, расстроенным и торжественным одновременно, Дорофея тотчас поняла, что что-то произошло.

– Гени нет? – спросила она, встревожась.

– Нет, – ответила Юлька. – И Лариса ушла с утра, и нет до сих пор… Садись, я буду тебя кормить.

– Я не хочу, – сказала Дорофея. – Что случилось?

– Они расходятся, – сказала Юлька. – Лариса переезжает обратно в общежитие. Мама, мы тут с папой обсудили, и мы считаем… Скажи ты, папа, если хочешь, только спокойно, пожалуйста.

Леонид Никитич сказал:

– Такое предложение, Дуся… Чтобы Генька жил отдельно. Это будет лучше во всех отношениях.

– Чем же это лучше? – спросила Дорофея. – Выгнать сына из дома?

– Ни к чему так ставить вопрос, – сказал он. – Выгнать из дома – страшные слова, чересчур сильно сказано, а я подхожу просто: наймет покамест комнату, а потом, может быть, жилотдел даст ему что-нибудь – мы отдохнем, он поучится жить без подпорок… Польза всем.

Он старался говорить спокойно – жалел ее.

– Семьи не стало, Дуся. Другой раз противно домой возвращаться… Один человек, понимаешь, может испортить жизнь стольким людям!

– Эгоизм! – сказала она. – Характер сложный, становление проходит трудно, а ты, отец…

И тут взвилась Юлька.

– Он паразит! – закричала она. – Мама, ну как ты не хочешь понять! Даже Лариса видит… Он паразит, и всегда будет паразит, если его дальше носить на ручках…

Странно звучало в Юлькиных устах это бранное слово – «паразит», такое ходкое в революцию и сейчас вышедшее из употребления. Несомненно, Юлька прочла его в книгах и что-то соображала, прежде чем применить к брату…

– И вот именно выгнать, да, выгнать, не бойся, папа, что страшное слово! Пусть живет сам! Пусть из-за хлеба работает, если ничего не понимает! Вы не научили понимать – пусть другие научат, без нежностей!.. Ты же умная, ты справедливая – как же ты можешь, чтобы Лариса вернулась в общежитие как оплеванная? За что она оплевана? Геньку нельзя выгнать, ее, значит, можно? Можно, да?

Она спрашивала как прокурор. Она только сначала крикнула, а по мере того как говорила, все успокаивалась, голос становился яснее и суровее:

– Как ты допустила, чтобы он женился, как он смел жениться, когда он такой!..

– Кто же ее гонит, – сказала Дорофея. – Разойдутся по разным комнатам – и все.

Уже совсем спокойно Юлька качнула головой:

– Нет, это получится то же самое. Мы с папой решили правильно.

– Вы с папой решили, – сказала Дорофея, – но и мой голос что-то значит, правда? Вы с папой все-таки со мной посчитаетесь?

– Знаешь!.. – гневно начал Леонид Никитич.

– Прости, папа, – сказала Юлька. – Я должна сказать одну вещь. Если Генька не уйдет, я уйду. Принципиально.

– Куда? – спросила Дорофея.

– На всех заводах есть общежития.

– А школу кончать?

– Вечернюю, как Андрюша.

– Это что, бунт? – спросила Дорофея. Думала пошутить, а вышло тоскливо.

– Слушайте, – сказала она, – сегодня повестка была – шестнадцать вопросов. Я не могу сейчас больше ничего обсуждать. И мне еще готовить тезисы.

– Отложим до завтра, – снизошла Юлька. – Хотя обсуждать тут нечего, и надо решать… Спокойной ночи.

Она ушла. Ушел сразу и Леонид Никитич, показывая, что не хочет без Юльки продолжать разговор. Дорофея сидела у стола. Не шли в голову тезисы. Текло ночное время… Негромко хлопнула входная дверь – это Лариса пришла, она одна умеет захлопнуть дверь так осторожно, чтобы никого не разбудить… Она тихо разделась в передней и вошла в столовую, очень бледная, с мученическими глазами.

– Ну вот, – сказала она, голос у нее прозвенел и сорвался. – Вы хотели ребенка, так его не будет.

И, еле двигая ногами, пошла в свою комнату. Дорофее стало тошно, душно; она поднялась и пошла за Ларисой. Та стояла и разбирала постель на ночь. Она делала это аккуратно и неторопливо, тонкие руки ее плавно двигались над кроватью. Дорофея спросила резко:

– Какой негодяй тебе это сделал?

Лариса повернула белое лицо и посмотрела на нее. Дорофея поникла головой, как виноватая.

Потом она подсела к Ларисе и гладила ее молча, а та лежала на спине неподвижно, с закрытыми глазами, и была похожа на покойницу…

– Геня, – сказала Дорофея, – нам лучше жить врозь.

Сказала сухо, отчужденно, хотя сердце рвалось от боли: вот куда зашло – она отсылает от себя Геню! Но ничего нельзя было придумать другого, она отсылала его не потому, что этого хотели муж и Юлька, – сама отсылала, по своей воле. При всей любви к нему, она сейчас не могла оставить его возле себя и удалить Ларису, этого она никогда бы себе не простила, терзалась бы до последнего часа…

– Придется врозь, – повторила она, собрав всю твердость.

Она ждала, что он будет поражен, начнет упрекать, просить… Но он сидел и, вытянув губы, что-то насвистывал.

– Пожалуй, действительно, – сказал он.

Он подумал, что отец и мать становятся все придирчивей, мать подпала под влияние отца и Юльки, скоро дома совсем не будет житья. Лариса умную сделала вещь: на что ребенок? – а они разыгрывают трагедию.

Дорофея поехала к Марье Федоровне и целый вечер выплакивала ей свое горе.

Акиндиновы, Марья Федоровна и Георгий Алексеич, снова появились в Энске за несколько лет до войны. Акиндинов стал большой хозяйственник, его назначили директором станкостроительного. У них, как