Времена года - Вера Федоровна Панова

и у Дорофеи, мало было времени, чтобы ходить в гости; но в несчастье они вспоминали друг о друге, и Дорофее не стыдно было по-бабьи, по-деревенски плакать перед Марьей Федоровной, которая давно ее знала и понимала все. У Акиндиновых обе дочки были замужем, жили с мужьями и детьми в других городах, Марья Федоровна по ним тосковала. Глядя на Дорофею, она тоже всплакнула.

– Друг вы мой! – сказала она со своей горячностью. – Вы правильно поступили, что доверили его другим людям! Пусть они его возьмут и переработают, – Марья Федоровна энергично показала руками, как надо переработать Геннадия. – Ведь вы уже ничего не в состоянии ему дать, кроме любви…

Геннадий поселился на Октябрьской, в большом доме времен второй пятилетки, в квартире гражданки Любимовой. Дорофея навела справки – что за Любимова: медицинская сестра, работает в городской больнице; есть сын, школьник; муж убит в войну.

Дорофея поехала взглянуть, как Геня устроился; но никто не вышел на звонки, никого не оказалось дома. И второй раз повторилось то же самое. Ей наконец стало обидно стоять на площадке и звонить: что она, в самом деле, ломится к нему. Пускай-ка сам позовет.

– Я была у тебя, никого не застала, – сказала она при встрече.

– Да? – отозвался он. И не позвал, не пригласил в гости.

А потом по улице – Разъезжая улица информированная и вдумчивая – пошел слух и через Евфалию дошел до Дорофеи: будто у Геннадия с его квартирной хозяйкой любовь, а она его старше лет на десять, если не больше.

– Может, и к лучшему, что старше, – сказала Дорофея. – Она на него будет благотворно влиять.

Что он вернется к Ларисе, Дорофея не верила. И как Ларисе простить, если б и вернулся. «На мой характер – я бы не простила».

А мальчик Саша, сын медсестры Любимовой, – продолжала, собрав новую информацию, Евфалия, – совсем маленький мальчик, в знак протеста пошел в каменщики и кладет кирпичи на постройке.

– Вечно присочинят бабы, чтоб было трогательно, – сказала Дорофея, – кто пустит маленького мальчика класть кирпичи, глупости какие…

Она спросила Геннадия:

– Правда, что ты вроде женился?

– А тебе уже доложили! – сказал он. – Ты уж готова и тут вмешаться! Перестань, мать: прекрасная женщина, любит меня как не знаю что…

– Сколько лет ее сыну?

– Пятнадцать, шестнадцать; и что?

– Он работает?

– Да, у них туго было, пошел работать…

Заходил Геннадий редко, и не домой, а в горисполком. Секретарша докладывала: «Вас просит сын…»

Он поступил на завод строительных материалов, вдали от города. Дорофея не видела его четыре месяца. А сейчас он опять с нею в новогоднюю ночь.

Разговор многих голосов за окном – это вернулись с бала Юлька и Лариса, их провожают.

Разговор, должно быть, о машине, откуда она взялась. Лариса и Юлька догадаются.

На машине, поди, сугроб нарос. Беззаботность Генина, будет ему за эту машину…

Завизжали, забегали, что это делается?

Играют в снежки.

Снежок в окно – шлеп! Рассыпался…

Убрать из столовой Генины вещи или не убирать?

Лариса увидит – расстроится.

Не расстроится, у нее теперь Павел Петрович…

Идут.

Дорофея встала и плотно прикрыла дверь спальни.

Идут девочки. Приостановились – увидели Генино пальто на стуле. Ничего не говорят. Щелкнул выключатель – Юлька, блюстительница порядка, потушила свет. Разошлись по комнатам…

– Мама? Это ты тут?

– Проснулся?

– Поздно уже? Зажги свет.

– Четыре без пяти.

– А-а-а-а! Самое время спать.

– Геня, там машина вся в снегу.

– А-а-а!.. Фу, черт. Теперь возись…

Он поднимается кислый, недовольный.

– Что же ты не разбудила раньше?

– Жалко было.

– Жалко… Согрей воды. Побольше. Дай веник.

Набросив шубку, она выходит с ним на крыльцо.

– Принеси лопату.

Она бежит в дом, берет ключ от сарая, бежит во двор, отпирает холодный неподатливый замок, приносит лопату, отгребает снег. На счастье, снег неглубокий, издали показалось страшней.

От горячей воды к мотору возвращается жизнь.

– Ну, пока, – говорит Геннадий, целуя ее.

Свет фар брызжет на белую улицу. Машина трогается…

А она стоит и смотрит, как убегают в зимнюю мглу два маленьких красных огонька.

Глава пятая. День забот. Дела строительные

Два человека сидят в просторном кабинете председателя горисполкома.

Один – худощавый, жилистый, с длинной шеей и грубыми складками на щеках, светлый открытый взгляд, светлые волосы, скорее взлохмаченные, чем вьющиеся, – сам председатель, товарищ Чуркин.

Другой – толстый, громоздкий, в отлично сшитом темно-сером костюме, с гладко остриженной круглой головой, с широкими отсвечивающими скулами – товарищ Акиндинов, директор станкостроительного завода.

– Скажем, бани, – говорит Чуркин, ораторски поводя рукой, в которой дымится папироса. – Что получилось? Каждое предприятие построило для себя, одна баня другой великолепней, а в городских – старая провинция, понимаете.

– Да-да-да! – сочувственно соглашается Акиндинов.

Он вольно сидит в кресле и, закинув темную плюшевую голову, мечтательно смотрит в потолок. Ему приятно вспомнить о своей бане, она в городе лучшая. Два бассейна – в мужском и женском отделениях: не жалкие лужи, а бассейны-гиганты с проточной водой; все зимние занятия по плаванью, сдачи норм, городские соревнования происходят в этих бассейнах… А в предбанниках стоят пальмы. На судоремонтном – от скаредности, от непонимания масштабов эпохи – поставили искусственные пальмы, безвкусица; он поставил настоящие. Мировая банька, он сам любит мыться там, почти перестал пользоваться домашней ванной…

– Или взять трамвай, – продолжает Чуркин. – Та же картина. Потребности города не учтены.

– Да-да-да! – вздыхает Акиндинов.

О трамвае тоже приятно думать: как тогда наш завод изловчился – нам давали вагоны старого выпуска, а мы раздобыли новые вагончики, голубые, обтекаемые, с кожаными диванами – такие, как ходят в Москве. Другие заводы – те удовлетворились старым выпуском…

– Ведь строили как? – благодушно-доверительно поворачивается Акиндинов к Чуркину. – Экономия, Кирилл Матвеич! Берегли государственную копейку! Тянули по прямой, от завода к центру! Учитывали каждый метр! Вы же знаете, какой ответ с хозяйственника: сто раз прикинешь, прежде чем рубль истратить! И чем больше рублей тебе отпущено, тем больше спрос: куда девал? На что разбазарил? Ведь госконтроль придет – дрожим, Кирилл Матвеич, как мальчишки! Ведь вот наша жизнь какая!

На его монгольских скулах сияют светлые блики. Чуркин смотрит грустно и озабоченно. Он прекрасно понимает, для чего Акиндинов это все говорит. Не трамвай тут имеется в виду – трамвай дело прошлое. Это увертюра к разговору, который сейчас состоится и ради которого Чуркин пригласил Акиндинова заехать в горисполком.

– Сейчас, например, – продолжает Акиндинов, с тем же простодушным выражением бросаясь в самое пекло главного разговора, – уж мозговали, мозговали – где строиться? Не могу