Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

Несда пожал плечами.

— А мои помыслы сбудутся? — решил он проверить монаха. — Будет ли жив мой брат?

— Сбудутся, — заверил старец. — Уже, почитай, сбылись.

— А…

Несда открыл рот и замолк. Как же сбылись, если Господь не забрал его к себе вместо брата? Не захотел или дите все же помрет?

— Как имя твое, дедушка? — спросил он, не став уличать монаха.

— Еремией величают. В честь пророка.

— А сколько тебе лет?

— Да нешто я помню? Помню только, что когда князь Владимир крестил Русь, я уже был на свете.

— Ты видал самого князя Владимира?! — поразился Несда. Для него времена великого и славного кагана были седой древностью. — А какой он был?

— Какой? — задумался старец, сильнее скособочась на свою дубину. — Да вроде обыкновенный. Но, правда, неуемный. Как начнет что делать — так с размахом. Землю свою устраивать, храмы ставить, милостыню творить. Пиры на весь мир затевать. Вот так же и Русь окрестил, с размахом. И правильно.

— А правда, что у него было девятьсот жен? — спросил Несда и порозовел.

— Так то бес похотливый терзал князя. После же крещения от тех жен одна молва осталась. А бес удрал, только пятки сверкали.

Несда рассмеялся, представив улепетывающего с поджатым хвостом беса. Монах тоже улыбался, показывая несколько уцелевших зубов.

— Ты, дедушка, будто бы видел того беса?

— Не видел, а знаю их повадки.

Несда посмотрел на келью и погрустнел.

— Долго как!

— Ничего. Отец Демьян уже елеем мажет.

— А ты и сквозь двери умеешь видеть, дедушка?

— Ну, может, и умею, — сказал монах, словно бы сам себе не поверил. — Строг с тобой отец-то? — кивнул он на келью Демьяна.

— Строг, — вздохнул Несда.

— А ты не перечь ему. Хочет бить — так пускай. Главней отца только небесный Отец.

— Как же не перечить, если Бог главнее? — недоумевал Несда.

— Экий у тебя разум быстрый. Вот послушай-ка, что я тебе расскажу.

Монах поудобнее перехватил свою палку.

— До блаженного Феодосия был у нас игумен Варлаам. Родом он был боярский сын, а отец его ходил в любимцах у князя Изяслава, богатством немалым владел. Но Варлаам в боярах быть не захотел, ему больше полюбились слова отца нашего Антония. Отрок приходил сюда часто и все смотрел на иноческую жизнь. А в один день приехал на коне, в богатых одеждах и с холопьями. Да все это свое богатство бросил к ногам блаженного Антония. Вот, говорит, вся прелесть мира, отрекаюсь от нее и хочу быть иноком.

Несда слушал старика с открытым ртом, боясь пропустить хоть слово.

— Ну, понятно, отец наш Антоний стал его по своему обычаю отговаривать. Тяжка де монашья доля, и мирские соблазны зовут обратно. Берегись не исполнить иноческих обетов, не то явишься пред Богом лжецом и отступником. Как бы де твой отец не извлек тебя отсель силой и тем бы опять не порушил твои обеты. Но отроку все это было нипочем. Тогда постригли его в иноки, чему он был только рад. Да радость была недолгая. Боярин, прознав, нажаловался князю, а тот в гнев. Призвал к себе отца нашего Антония и грозился разорить обитель. Брата Никона, который отрока постриг, хотел вовсе заточить в поруб. Да ничего уже он поделать не мог, благоверный князь наш. Ну а боярин смог. Пришел в обитель со своей дружиной и ну с криками выгонять монахов из пещер. Отыскал сына, отхлестал по щекам и сорвал с него рясу. Холопы нарядили отрока в мирское платье и усадили на телегу. Так и повезли его. Он по дороге-то платье с себя стащил да бросил в канаву. Снова его одели и теперь уже связали. А он и тут сумел с телеги упасть и одежу измарать в грязи.

— Как же он в обитель воротился и отступником не стал? — жадно торопил Несда монаха.

— Где уж боярину было такого упрямца переупрямить! Три дня сын его в одном углу просидел, не пил, не ел, слова не говорил. Все в стенку глядел. Сжалился боярин, со слезами отпустил его. А на другой год отец наш Антоний Варлаама игуменом поставил. Тут же и князь на молодого монаха глаз положил — взял его в свой Дмитровский монастырь настоятелем. Вот тебе притча, отрок. Нравится?

— Ага, — кивнул Несда, завороженный рассказом старика.

— Ну, пойду я, — молвил монах, — а то совсем с тобой заговорился. У нас нынче, брат, Страстная седмица. Самая великая в году.

Он зашагал прочь, чавкая размокшей грязью.

— Дедушка! — окликнул его Несда, спохватившись. — Не пойму я никак — для чего тот монах кругом кельи ходит?

— А это он путешествует, — обернулся старик. — Бесы его в путь зовут, прочь из обители. Вот брат Елисей и перехитряет их таким способом. Древние отцы так же делали, и он вслед за ними. Разумеешь притчу?

— Разумею, — еле слышно сказал Несда.

Тут распахнулась дверь Демьяновой кельи, появился Захарья с младенцем на руках. За ним вышел сам Демьян в иерейской епитрахили. Его голову, словно нимб святых на иконах, окружало белое облако волос, а борода была короткая, стриженая.

— Дитя здорово будет, не тревожься, — молвил Демьян. — Спаси вас Христос.

Захарья повернулся к нему и, покрепче прижав к себе сверток с чадом, низко поклонился. Когда он распрямился, монаха уж не было — скрылся в келье.

Несда бросился к отцу. На глазах у того стояли слезы. Вместе вернулись к телеге.

— А я ведь… зло на них держал, — сдавленно сказал Захарья. — За лодьи.

Несда заглянул в сверток. Младенец был бледно-розовый и дышал ровно. На лбу у него растекся елей. Несда поцеловал младенца в крохотный нос и тихо засмеялся.

Между тем в дальнем конце монастыря приключилось некое смятение. От пещеры затворника Антония шли гурьбой несколько монахов и звали игумена. Они несли, держа за углы, большой кусок дерюги, в ней лежало нечто тяжелое. К ним подходили другие чернецы, толпа росла на глазах. Но никакого беспокойства среди монахов не было. Они двигались чинно и не спешили. От хозяйственных клетей навстречу им вышел Феодосий. Монахи положили свою ношу на землю, в сухое место. Несда увидел, что на дерюге лежит покойник. Он ощутил волнительный интерес.

— Я погляжу, — сказал он отцу и торопливо, стараясь не бежать, подобрался к монахам.

— Отче, — обратился к игумену инок из тех, что несли мертвеца, — нас зазвал в пещеры блаженный Антоний и повелел раскопать затвор брата Исаакия, ибо брат этот не отозвался нынче на его приветствие. Мы все думали, что брат Исаакий, взявший на себя непосильные