Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

— Не был, не был, никуда не звал, — плакал лавочник. — Смилуйся, князь, не губи…

— Опять врешь. Я твою рожу запомнил тогда среди прочих на княжьем дворе.

Мстислав лукавил, этого простолюдина в его воспоминаниях не было. Но память ненадежна, а рассудок говорил князю: эта рожа или другая — не имеет значения. Бунтовала вся чернь, всей и отвечать.

— Смилуй… кня-а-а… а-а…

В сенях за дверью билась и вопила дурным голосом хозяйская женка.

— Эй, там, заткните ее, — раздраженно крикнул Мстислав.

Бабу с глухой возней уволокли.

— Кто ходил освобождать Всеслава, называй по именам, — сказал князь лавочнику.

Тот обвис на руках кметей и ронял на пол кровь.

— Поромон-плотник с Оболони…

— Еще!

— Не зна…а-а…

Его кинули лицом об стену.

— Кривой Ждан из Гончаров… Некрас Кобылий Хвост… Ганьша-древодел с Мокрой улицы…

Назвав десяток имен, людин поднял на князя мутный взгляд.

— Что створишь с нами, князь? — вопросил он, дрожа и голосом, и рыхлым телом.

— А как сам думаешь? — заинтересовался Мстислав.

Лавочник закричал и судорожно забился, как птица в силках.

Князь сделал знак отрокам. Кметь постарше вынул из сапога нож и воткнул в людина.

Тело выкинули на двор. Взамен убитого привели одного из тех, кого похватали на улице.

— Звать как?

На Мстислава глянули злые, упрямые молодые глаза.

— Колчек. Знаю, о чем спрашивать будешь, князь. Только я ничего не видел.

— Что ж так? Пьян был? С бабой тешился?

— Не пьян и не с бабой, а все равно не видел. Нечего мне сказать тебе.

— Ну, нечего, так нечего, — не стал возражать князь и велел кметям: — Выньте-ка ему глаза. Все равно он ими ничего не видит, зачем они ему.

Молодца повалили на пол, насели на руки и на грудь. Он орал и вертел головой, нож в руке дружинника несколько раз полоснул по лицу. Наконец лезвие вошло куда надо. Вопли сменились воем, затем жалобным скулежом.

Обмякшего парубка протащили по полу и скинули с крыльца в лопухи.

— Давай следующего, — велел князь. — Да принесите мне подстилку мягкую.

Так и пошло дело. Скоро в лопухах лежал не один мертвец, и по двору со стоном ползал на ощупь не один безглазый людин. Выли бабы, раздирая на себе волосы.

Мстислав размял ноги, сел на коня и поехал с дружиной к следующему двору. Весть о расправе разнеслась далеко, все ворота были глухо заперты. Кмети с коней прыгали через тын и, махнув раз-другой мечом для острастки домочадцев, отворяли въезд. Князь с мрачно горящими глазами вступал во двор. В дома людинов уже не заходил и с коня не слезал. Допрашивал быстро, говорил отрывисто, запоминал сказанные по доброй воле и вырванные битьем имена. Кто долго упирался, тех приказывал убить или ослепить — смотря по расположению. Когда обнаруживал знакомое по злой памяти лицо, люто усмехался и велел убивать с мучением. Тело оттаскивали в общую кучу на вечевой площади у Торга. То же было с теми, на кого указали прежде допрошенные. Некраса Кобыльего Хвоста, Ганьшу-древодела и прочих ходивших освобождать Всеслава князь не томил допросами. С холодным удовлетворением он смотрел, как они, крича от боли, расстаются с жизнью. Это была справедливая плата за полгода позорного изгнания, за то, что чернь посчитала Всеслава более достойным киевского стола, чем его отец.

С другого края Подола чудин Тукы действовал без затей. Кто не нравился ему, тех убивал, иной раз самолично. Прочих не особенно трогал. «Надо кого-то и на развод оставить», — сказал чудин своим отрокам, чтоб не увлекались. Кмети были не киевские, и им стало интересно пробовать острым металлом на прочность стольноградский люд.

Резня продолжалась мало не до полудня. Обе половины Мстиславовой дружины медленно подбирались одна к другой, оставляя позади страх, отупение и горе.

Выехав с очередного окропленного кровью двора, князь вдруг узрел впереди препятствие. Посреди улицы сидел на коне дружинник — брови под шапкой насуплены, за спиной меч. Чуть в стороне от него стоял седовласый поп в скуфейке, тоже не с лаской в глазах.

— Не довольно ли, князь? — хмуро произнес дружинник.

— Душило? — удивился Мстислав, придержав коня. — Откуда ты? Чего тебе надо?

— Не люблю, когда напрасно льют кровь, — сказал храбр. — Погневался, и будет, князь. От крови нынче Днепр станет красным.

— То мое дело, а не твое, — ответил князь с досадой. — Давно ли ты из поруба выбрался, Душило? Снова туда захотел?

— А это, князь, как раз мое дело. Не по правде творишь, Мстислав Изяславич. Не по Русской правде. Сперва следует на суде вину каждого рассмотреть, а потом уж наказание назначать. Ты же всех, как псов, режешь, без разбору. А может, и без вины.

— У всех у них единая вина, — злобно выкрикнул Мстислав. — Разбой против княжьей власти. За разбой с душегубством и режу как псов.

— Не на месте разбоя ты людей хватаешь, — упорствовал Душило, — потому сначала веди на княж двор и там суди.

— Да и то размыслить, — подал голос поп Тарасий, — нет у тебя в Киеве, Мстислав Изяславич, власти суда. Не ты здесь княжишь, а отец твой.

— Это кто такой? — неприятно изумившись, посмотрел на него князь.

— Поп Лихой Упырь, — не без гордости назвал Тарасия храбр.

Кмети Мстислава, напряженно слушавшие разговор, развеселились.

— Ну, коли Лихой, так еще и не то сказать может, — заухмылялись.

— Закройте глотки! — цыкнул на них князь.

— Могу, вестимо, — согласился с дружиной поп Тарасий. — Ты, Мстислав Изяславич, оттого нынче лютуешь, что свой позор забыть не в силах, когда новгородское ополчение бросил и от Всеслава бежал. Полоцкому князю того простить не можешь и тех, кто его на киевский стол сажал, в свои личные враги зачислил.

Мстислав долго не думал.

— А ну возьмите-ка его, — велел он отрокам, страшно потемнев лицом.

Несколько кметей спешились и, задорно хмыкая, направились к попу с веселым именем. Душило перебросил ногу через голову коня и тяжело спрыгнул наземь.

— Тарасия в обиду не дам, — покачал он головой, обращаясь к князю. Затем повернулся к попу и тихо, чтоб никто не слышал, молвил: — Умерил бы ты свою лихость, отче, да держал бы язык за зубами. Неровен час взбеленится князюшка. Я-то в порубе уже посидел, а тебе каково там будет?

— Не волнуйся, Душило, он уже взбеленился, — успокоил его Тарасий вполголоса. — Хуже не станет.

Отроки, вынув мечи, всё же мялись и оглядывались на князя. Вид могучего, как столетний дуб, и решительно настроенного храбра вселял в