Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

попросит. Изяслав, хотя и старше, не посмеет перечить, он — как пучок длинных перьев в навершии шлема, которые ветер гнет в любую сторону. И если русы не обозлятся в конце концов на своего князя, Болеслав был готов съесть на обед тот самый пучок перьев.

Пир во всех княжьих теремах, на Горе и против Софии, гудел три дня. Отзвуки его проникали даже в темную яму под срубом на заднем дворе, с одним щелястым окошком и глухо заколоченной дверцей.

— Пирует князь, — в десятый или двадцатый раз вздыхал Душило. — Тарасий… Слышь, Тарасий?.. Да ты где, отче?

— Здесь я, где мне еще быть, — смиренно, в молитвенном настрое отвечал иерей.

Когда поп Тарасий прибежал на Подол, прознал там, что храбра уволокли дружинники. Он бросился на Гору и не успокоился, пока не сыскал место его заточения. Затем вновь встревожился. Душило не отвечал, а злорадные кмети на княжьем дворе рассказали, что бросили его в поруб прямо так, с торчащими в тулове стрелами. Тарасий ненадолго ушел, потом вернулся с сумой через плечо и попросил заточить его в тот же поруб. Кмети охотно исполнили просьбу.

В суме оказались кремень и огниво, малая церковная лампадка, много ветоши и сосуд с целебной мазью. Тарасий ловко извлек наконечники стрел из плоти храбра, прижег раны накаленным в пламени железным огнивом, смазал и крепко перевязал. Рог на лбу трогать не стал — невелик ущерб голове. Душило пошел на поправку и стал укорять Тарасия в недогадливости:

— Если б ты принес в своей суме маленького бычка… Что толку, что ты меня вылечил? Мы же околеем тут с голоду.

Кормили их хуже некуда.

— Как думаешь, Тарасий, станет Изяслав ублажать ляхов?

— Чего ж не станет? Они его друзья, а их князь ему родич.

— Ну, значит, плохо дело.

Снаружи раздались голоса. Душило прислушался.

— Никак сюда идут?

Застучали топоры, отдирая заколоченную дверь поруба. Напоследок сильно хряснуло, грохнуло, и дверь отвалилась. В ослепившем обоих просвете обозначилась голова.

— Эй, Душило! Ты живой тут еще?

— Князь!!! — радостно взревел храбр.

Князь сморщился и поковырял в ухе.

— Гляди, Тарасий, сам Изяслав Ярославич пришел меня освобождать. Знать, не забыл!

— Забудешь тебя, ага, — проворчал князь. Он был навеселе, стоял некрепко и говорил громко. — Как нужда приспеет, так Душила не дождешься — он, видишь ли, в порубе сидит-посиживает. Ну что, не насиделся еще? И чего это ты весь перемотанный?

— Так раненый же я. Чуть не помер, если б не поп Тарасий.

— Вот буйная голова! — князь всплеснул руками, но тут же снова ухватился за ободверину. — Он и в порубе найдет, как сослужить мне дурацкую службу. Ты пошто меня все время в печаль повергаешь, Душило?

— Прости, князь, не со зла, — повинился храбр.

В яму опустилась лестница.

— Ну вылазь, что ли, — дозволил Изяслав. — И попа прихвати. Чего ему тут куковать.

Выбравшись на волю, от яркого света Душило вдруг ослабел. Сел в траву, взялся за поврежденное плечо. Тарасий к нему — снял повязку, стал наново втирать мазь.

— А я-то хотел тебя на рать отправить, — разочарованно молвил князь. — Мстислава посылаю воевать Полоцк. Возьмет — будет там княжить. Всеславу изгоем быть на Руси.

— Постой-ка, князь. Тебе Мстислав ничего про меня не рассказывал? — догадался Душило.

— Ничего не хочу слышать, — быстро сказал Изяслав и закрыл ладонями уши. — Твой разбойный норов у меня уже вот где.

Он постучал себе по загривку и сел на землю рядом с храбром.

— А Мстислав Изяславич, — Душило попытался подойти с другого конца, — согласен?

— Княжить в Полоцке? А то как же!

— Да нет — меня в свою дружину взять. Мы тут с ним немножко поссорились.

— У тебя, Душило, голова в яме сыростью пропиталась? — осерчал Изяслав. — Как он может быть не согласен с отцовой волей?

Князь немного подумал.

— А если и своевольничает когда, так я за это не в ответе. Понятно?

— Ага, — кивнул Душило.

— Понятно, — подтвердил поп Тарасий. Он закончил перевязывать рану и отошел в сторону.

— Ну так, — князь потрогал пальцем плечо храбра, — когда исцелеешь?

— Да хоть…

— Через две седмицы, не раньше, — встрял Тарасий.

— Ну вот всегда так, — пожаловался князь. — Ну что за люди!

Душило укоризненно поглядел на попа.

— Да я, князь…

— Ничего не хочу слышать, — грустил Изяслав Ярославич. — Тебе нет оправдания. Мой сын пойдет на Полоцк без тебя. Если с ним что случится… если в битве его некому будет закрыть… если рядом не окажется верного человека… Словом, ты меня понял, Душило.

— Я тебя понял, князь.

Изяслав Ярославич подставил лицо солнцу и зажмурился.

— Смерды уж землю пашут, — блаженно выдохнул он. — Ярилки скоро. Ты, Душило, любишь ярилки?

— Чего их любить, — буркнул храбр. — У меня жена есть. Это молодь пущай с девками по житу катается.

— А я так и теперь люблю подглядеть, как бабы нагишом огород сеют, — признался Изяслав.

— Эх, князь… Седина в бороду… — молвил поп Тарасий.

— Не на исповеди, отче, — укоротил его Изяслав. Но мечтательность у князя пропала. Он прислушался к удалым воплям, что долетали из хором. — Казну-то мою чернь растащила, — вдруг сказал он. — Болеславу платить нечем. Он еще не знает про это. Что мне делать, Душило?

— А с боярами покумекай, князь. Я тебе не советчик.

— Кумекал. Не помогло.

Душило сосредоточился. Свел на переносице брови. Подергал себя за чуб.

— Ну тогда… тогда… А пошли их, князь… — Тут он произнес нечистое слово, обладавшее грубой силой земляных стихий. Такие слова дозволялось употреблять только старшей дружине и лишь в особых случаях. Если его произносил кто из младших кметей, старшие мужи могли искупать смельчака в выгребной яме либо посадить голым задом на лед, дабы остудил ятра. Если оно вылетало из глотки простолюдина, тот мог лишиться какой-либо части тела.

Изяслав Ярославич, расхохотавшись, упал в траву.

— Я… я… наверно… так и сделаю, Душило. — Он побагровел от смеха и велел двум кметям, стоявшим поодаль, поднять его. Уходя, показал храбру кулак: — Две седмицы. Более не дам.

Проводив князя взглядом, Душило спросил Тарасия:

— Ты что меня на одр укладываешь, отче? Еще бы сказал, что я помираю.

— А ты думаешь, князь Мстислав будет рад увидеть тебя? Когда ты сидел в порубе, он не заботился о твоем здравии.

— Ну да, распахнет объятия и облобызает, — хмыкнул Душило. — Да мне-то что с того? Слыхал, что князь сказал? Он меня к Мстиславу вроде дядьки определил. Так что я теперь за Мстиславово здоровье отвечаю… а не он за мое.

— Поостыть немного ему все же не мешает.

Душило поднялся и