Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

А Золотогривенный молчал. Поднимал поднесенную девочкой чашу, улыбался друзьям и князю — и молчал.

Заговорил он только тогда, когда гостеприимный хозяин предложил всем отдохнуть после пира, а деловые разговоры перенести на утро. На свежую голову.

— Не гневайся, князь Преслав, но беседу мы проведем сегодня. Завтра с зарею нам надо выехать в Киев.

— Ну, как угодно гостям. — Князь был недоволен таким решением и неудовольствия своего не скрывал.

— Прошу для беседы остаться воевод и подвоевод, — распорядился Александр.

Дружинники и гридни вышли.

— Именем великого киевского князя Владимира я повелеваю тебе, князь Преслав, завтра же отогнать ятвягам десяток молочных коров, стадо овец и отправить обоз с хлебом.

— Я — потомственный владыка кривичей, — гордо вскинул голову Преслав. — Твой ум, Золотогривенный, отравлен измышлениями хитрого жреца ятвягов.

— Повторяю тебе, потомственный владыка кривичей, что у ятвягов случилась моровая болезнь, во время которой вымерли все мужчины!

— И ты поверил этим сказкам?

— Почему же тогда за них умирают женщины, а не мужчины? Мы, воины великого киевского князя Владимира, не можем позорить свои мечи убийством женщин.

— Торки никогда не обнажат свои сабли против женщин, князь Преслав, — сказал вождь торков. — Нас засмеют в наших становищах.

— У тебя свои законы, вождь степняков, а у меня, вождя кривичей, свои.

— Да, князь Преслав, у кривичей свои законы, — сказал Александр. — Но есть законы убийства — и есть долг спасения. Тот, Божий долг спасения детей и женщин.

— Странно слышать от витязя, пожалованного Золотой гривной, жалкий лепет христиан. Я и мои кривичи верим в бога воинов и дружин Перуна.

— Бог един, князь. И заблуждения в вере не причина для убийства исчезающего народа.

— Есть и другая причина, золотогривенный христианин. В битве с ятвягами погиб мой единственный сын. От него осталась внучка, подносившая тебе хвалебный кубок.

— Значит, ты, потомственный смоленский князь, действуешь по законам кровной мести?

Князь Преслав долго молчал, опустив голову. Потом сказал, подавив вздох:

— Мы толчем воду в ступе, и я устал ее толочь. Перенесем на утро этот бессмысленный разговор.

И, поклонившись, вышел из палаты.

На следующий день в указанное князем время все собрались в думной палате княжеского дворца. Вошел князь Преслав. Все встали, хором прокричав ему хвалу.

— Прошу всех, кроме воеводы Александра Золотогривенного, выйти.

— Что за тайна такая? — недоуменно пожал плечами, выходя из думной палаты, вождь торков.

А в палате князь Преслав, помолчав, сказал:

— Мои люди погнали ятвягам молочных коров. Следом сегодня же погонят стадо овец, а потом, когда соберут, и обозы с хлебом.

— Прими мою благодарность, достойный князь Преслав, — Александр поклонился. — Ты правильно решил: кровная месть — вчерашний день.

— Решил не я. Решила дочь моего сына, убитого ятвягами. Она слышала вчерашний разговор.

— Попроси свою внучку Светлу принять мою глубокую благодарность, князь.

— Войди, Светла.

Вошла девочка с золотыми кудрями до плеч, низко поклонилась гостю:

— Позволь пожелать тебе доброго здравия, великий золотогривенный витязь.

— Позволь поцеловать тебя, светлая Светла моя.

Светла подставила щеку. Александр поцеловал ее — и неожиданно взял за руку:

— У тебя погиб сын, князь Преслав. Я буду вместо него. И Светла родит тебе правнуков!..

4

Великий киевский князь Владимир за государственными и семейными хлопотами к тому времени напрочь забыл о ятвягах и собственном повелении привести к нему в цепях вожаков и сторонников союза с поляками. Он обрел отважного сына, готового ценой собственной жизни защищать свою матушку, и это открытие стало для великого князя больше, чем просто открытие. Это стало озарением в его беспорядочной, а потому пустой и суетной семейной жизни.

С отроческого возраста основными врагами Владимира были его братья по отцу. По отцу, а не по матери, и это отравило для него всю жизнь. По складу характера он больше тяготел к спокойной семейной жизни и, осев в Господине Великом Новгороде, совсем не собирался драться с братьями за великокняжеский престол. И если бы братья обещали ему мир и Новгород в кормление, он никогда бы и не подумал о братоубийственной войне. Если бы…

Нет, перед самим собою нужно быть откровенным. Он отчетливо помнил сверкающие во тьме пещеры глаза старца-предсказателя. Эти глаза освещали ему извилистый путь в пещере под обрывом Днепра, пронзали, жгли его спину. Тогда он и понял, что обречен на войну с братьями. И в конце концов убил их обоих. И Ярополка, пронзенного мечами в его шатре, и Олега, потому что Олег погиб под Овручем тоже по его вине. Кровью собственных братьев Владимир оплатил свое Великое Киевское княжение. И эти убийства тяжким грузом лежали на его сердце.

Как проклятье.

Кто? Кто может снять с его души этот вечно тлеющий уголек проклятья?.. Боги?.. Владимир попытался: в Киев его верные богатыри привезли всех языческих богов славян, а киевляне почтили этих богов приношением в жертву христиан. Помогло?.. Жестокость не может помочь.

Помогло другое. Помог его сын Изяслав, готовый пожертвовать собою за жизнь матери. А где его матушка? Он спрятал ее от ножей убийц, но где? Где он спрятал ее? Кого-то послал, кому-то доверил — и забыл.

Забыл!..

— А она пропала…

Неожиданно для себя он произнес это вслух.

И тут же вошел Тур. По-дружинному склонил голову и молчал, ожидая вопроса великого князя.

— Что там?

— Боярин Добрыня Никитич просит допустить его, великий князь.

Странно. Он только подумал о матушке, как немедля объявился ее брат.

— Проси пожаловать!..

Великий князь крикнул так громко, что Тур изумленно вскинул брови и вышел.

Вот, вот кто притушит этот уголек проклятья! Его воспитатель и защитник, друг и наставник, родной брат его матушки…

Вошел Добрыня, ставший еще шире в плечах и еще круче в их развороте. И с ним — отрок. Красивый отрок, рослый, крепкой кости. Будет, на чем мышцам крепиться…

— Аве, Цезарь, — сказал Добрыня, отбив поклон. — Как живется в киевском безделье?

— Какое безделье, — вздохнул Владимир, обняв верного друга. — Думы заели, дядька. Думы несладкие.

— Не кручинься, все перемелет русская душа, если в сердце думы не зажмешь.

— Да уж и в сердце они не вмещаются. Куда идешь, по каким делам жену оставил?

— Идем на богатырскую заставу, которую ты повелел Муромцу в степи основать.

— Отрока прижил или подобрал где?

— Подобрал, — сказал Добрыня. — С пола, пока ты семью Рогволода резал. Твой, кстати, родственник.

— Это ж с какой стороны? — опешил великий князь.

— Брат Рогнеды. Рогдаем его зовут.

— Рогнеды?.. Стало быть, дядей приходится Изяславу моему?

— Выходит так, князь.

— Я Изяславу город пожаловал за то, что он отважно защитил свою