Запрещенные книги в Берлине - Дейзи Вуд

с ними за обеденный стол и отведала рагу из оленины с краснокочанной капустой. Она заметила, как Леон покосился на портрет Гитлера, а затем на Отто, но парень ничего не сказал, зато поинтересовался, чем она занималась. И Фрея, проигнорировав очевидное неодобрение герра Грубе, рассказала ему о «Волшебном саде».

– Брат не считает этот клуб подходящим местом работы, хотя никогда там не бывал, – повернувшись к Отто и скривив лицо, сказала она. – Но беднякам не приходится выбирать, да и, честно говоря, мне нравится эта работа.

– Звучит заманчиво, – улыбнулся Леон. – Давай заглянем туда как-нибудь вечером, Отто! Убедимся воочию, что Фрея там в безопасности. Может быть, вы тоже пойдете с нами, герр Грубе?

По взгляду, который Леон кинул на их постояльца, Фрея поняла, что он был невысокого мнения о Вальтере и предложил ему это из чистой вежливости.

Лицо Грубе исказило отвращение.

– Нет уж, увольте, – ответил он. – Не в моих привычках ходить в кабаре.

– Но вы можете повстречать там своих знакомых, – предложила Фрея. – Я имею в виду ваших соратников по партии.

Среди посетителей клуба всегда были люди с повязками со свастикой на рукавах, и в последнее время их число возросло. Фрау Бродски поглядывала на них с неприязнью, но хозяин, герр Гольдштейн, выказывал им почтение – не желая, чтобы стекла его заведения побили посреди ночи.

– Меня это удивляет, – сухо процедил герр Грубе и повернулся к отцу Фреи. – Вы знали, что этим клубом управляют евреи?

Эрнст поднял руки в пораженческом жесте.

– Что тут сделаешь? Их деловые интересы простираются на все. Там, где навоз, всегда вьются мухи. В прошлом мне и самому приходилось работать на евреев. И скажу я вам: мне это было не по душе. Но нужда заставит.

– Герр Гольдштейн – хороший работодатель, – сказала Фрея, вставая из-за стола, чтобы убрать тарелки. – Он платит мне по справедливости и обращается со мной хорошо. А фрау Бродски – вообще как мать для танцовщиц.

Несмотря на грозную внешность и грубоватость Розы Бродски, все девушки знали: в случае неприятностей они могли прийти к ней, и она сделала бы все что могла, лишь бы им помочь. Когда Перл исчезла без предупреждения на несколько дней, Роза часами обходила улицы и бары, пока не нашла девушку и не привела обратно в «Волшебный сад». До Фреи даже дошел слушок о том, что фрау Бродски возила Карин к своему доктору из-за осложнений после подпольного аборта.

Избегая встретиться с Грубе взглядом, Фрея прошла на кухню.

Вскоре к ней присоединился Леон. Закрыв за собой дверь, он тихо произнес:

– Значит, таков этот Грубе, о котором месяцами талдычил Отто. Что ты о нем думаешь?

– У меня мороз по коже от него, – прошептала Фрея. – И он превращает нашу квартиру во что-то типа нацистского штаба. По утрам салютует этому портрету Гитлера, да еще хочет свесить с балкона флаг со свастикой.

Они рассмеялись, хотя на самом деле ничего смешного в этом не было. Леон взял полотенце – вытереть посуду, вымытую Фреей.

– Может, тебе лучше отселиться? – спросил он. – Ты не потянешь аренду комнаты?

Фрея помолчала, так и держа руки под струей воды. Она мечтала о самостоятельной жизни в будущем. А в устах Леона это предложение прозвучало так буднично…

– Это не так-то легко, – пожала плечами девушка. – Для начала мне нужно скопить больше денег. И за отца я беспокоюсь. Он порой выглядит таким одиноким и беспомощным.

Хотя в действительности Фрея проводила с отцом мало времени, убегая при первой возможности в «Волшебный сад» и стараясь вернуться домой попоздней. Скорее всего, она подсознательно просто страшилась абсолютной независимости.

– Ты всегда думаешь о других людях, – улыбнулся ей Леон. – А что ты хочешь для себя?

«Тебя, – подумала Фрея, скользнув взглядом по темным глазам парня и изгибу его рта. – Я хочу, чтобы ты сбросил эту одежду, заключил меня в объятия и целовал долго-долго, пока наши губы не заболели бы».

Но разве можно такое озвучить?

– Я хотела бы стать писательницей, – призналась Фрея, удивившись самой себе. – Работа в «Волшебном саду» на данный момент устраивает меня, но я не останусь там навсегда.

Леон кивнул, будто ее рассуждения были предельно разумными.

– А сейчас ты пишешь?

Фрея рассказала ему о своем портфолио с короткими рассказами, и Леон спросил, можно ли ему почитать какой-нибудь из них. Его вопрос и обрадовал ее, и заставил занервничать. Ей надо было тщательно обдумать, какие рассказы выбрать и окончательно отшлифовать их, прежде чем раскрыть – даже часть себя, глубоко личную и сокровенную, – другому человеку. До этого она и мысли не допускала, чтобы показать кому-то свои сочинения. Но Леон… Он уделил бы им максимум внимания (Фрея не сомневалась) и, возможно, взглянул бы на нее после этого другими глазами. Как знать, может быть, его восприятие, его мнение о ней поменялись бы – хотя бы потому, что она вынашивала такие неожиданные амбиции.

– Жизнь писателя трудна, – сказал Леон. – А если к власти придет Гитлер, станет еще тяжелей. Тогда не будет места для…

Округлив глаза, Фрея предостерегающе мотнула головой. Дверь беззвучно открылась, и теперь за спиной у Леона стоял, скрестив руки на груди, Вальтер Грубе.

– Простите, что прерываю вас, герр Коль, – произнес он ровным голосом, – но мы с Отто идем в город выпить. Не желаете составить нам компанию? Я уверен: фрау Амзель сама справится с посудой.

Покосившись на Фрею, Грубе быстро отвел взгляд в сторону.

– Конечно, справлюсь. – Выдавив улыбку, Фрея выхватила полотенце из рук Леона. – Идите и хорошенько повеселитесь!

Выражение на лице Грубе напрягло Фрею, тем более что ей запомнились слова, сказанные братом на кладбище. Она питала неприязнь к постояльцу, но не хотела спровоцировать его на действия, способные испортить жизнь Леону. Именно Леону…

* * *

Пришло лето, и Фрея украсила могилу матери веточками зацветшей липы. Несмотря на ярко светившее солнце, жизнь легче не стала. Люди в поиске работы слонялись по улицам и перекресткам по всему городу. В один из дней Фрея увидела молодую женщину с плакатом вокруг шеи: она была готова на любую работу. А затем, в июне, правительство объявило об отсутствии денег на выплату репараций за участие Германии в войне.

– А я говорил: страна обескровлена! – вскричал Эрнст, и они с герром Грубе погрузились в долгое и жаркое обсуждение несправедливых пунктов Версальского договора.

В июле вдруг закрылись банки. Казалось, в любой момент могла наступить анархия: отчаявшиеся люди колотили в двери внушительных, но равнодушных к их тяготам зданий, требуя свои деньги, переругиваясь и