Маяки Сахалина - Максим Привезенцев

Я тоже улыбнулся. Мимо проходил Паша. Спросил на ходу:

– Что по погоде? Никто не смотрел?

В тот же миг порыв ветра сорвал с него бейсболку. Все засмеялись. Кроме меня. Ветер был не весёлый – сырой, тяжёлый. Как будто океан собирался что-то сказать. Недоброе.

Я взглянул в телефон. Прогноз подтвердил то, что уже шептала природа: к вечеру – шторм. И без того трудный день становился ещё сложнее.

Я поделился опасениями с проводниками. Аркан махнул рукой:

– Не очкуйте. Нет женщин, которые не сосут – есть мужики, которым не сосут.

– Ты это к чему? – не понял Костя.

– К тому, что пусть погода сосёт у нас! – с торжеством объявил Аркан и захохотал.

Он был доволен. Погода – нет.

Ровно в восемь, минута в минуту – что удивило, – мы выдвинулись к первому углегорскому маяку. Действующему.

Добрались быстро, за полчаса. Оставили мотоциклы у обочины и пошли по сырому грунту, мимо травы, блестящей от росы. Грязь цеплялась к ботинкам, утяжеляя шаг. Ветер гнал по небу клочья облаков.

Вблизи он выглядел как человек, уставший от жизни.

Когда-то белые стены покрыли пятна сырости и трещины – словно морщины того, кто слишком часто всматривался в ночь.

Я попытался представить его смотрителя. Мужчина средних лет, в рабочем комбинезоне, пропитанном солью. Обветренные, загрубевшие руки. Когда-то они скребли линзы, раскручивали винты, чистили механизмы.

Старая дверь, покрытая рыжими пятнами ржавчины, была закрыта. Я негромко постучал. Ответа не было.

– Чего ты с ним миндальничаешь… – проворчал Аркан. Он подошёл ближе и дважды глухо ударил кулаком. Тишина не дрогнула.

Маяк стоял, как Сизиф: делает своё – и не спрашивает, зачем.

Стена морщилась, как кожа старика.

Каверин появился, когда мне было лет двенадцать. Татарин. Весельчак.

Имя – как из книги. Улыбка – как у киногероя. А сам – будто ненадолго вышел из другой жизни, где всё проще и светлее, где не нужно объяснений.

Просто стал приходить по вечерам. Приносил апельсины, пах дешёвым одеколоном, шутил. Шутки были громкие, простые – словно он боялся, что тишина нас задавит. Иногда оставался на ночь. Иногда уезжал на своём «Москвиче» перед рассветом. Никто ничего не объяснял, и я не спрашивал. На Сахалине вообще редко спрашивают. Особенно если мать – учитель музыки и одна тянет двоих детей.

По выходным он возил нас к морю. Я сидел сзади, они спереди пели что-то из «Самоцветов», ели огурцы с хлебом, курили. Он смеялся много и громко.

Однажды ночью в дверь постучали. На пороге – учительница из соседней школы. Худая, взъерошенная. Лицо выражало гнев и стыд вперемешку.

– Простите, – сказала она. – Мой муж здесь?

Мама не ответила. Молча пошла в комнату.

На следующий день Каверин повёл меня в баню. Угостил пивом и долго смотрел в пол. Потом сказал:

– Жизнь, Макс, сложная штука. Ты поймёшь потом. А пока… будь добрее к своей маме.

Больше он не приходил.

Иногда маяк – это не тот, кто указывает путь. А тот, кто выныривает из тумана на пару вечеров, чтобы напомнить: твоя мама – не только мама. Она женщина. Уставшая. Одинокая. Слушающая музыку не потому, что любит, а потому, что не с кем говорить.

Каверин не был ни учителем, ни врагом, ни отцом. Он был промежуточным светом. Теплом в ноябре. Ошибкой, за которую не надо извиняться, но стоит помнить.

Иногда люди приходят лишь для того, чтобы ты понял: быть – уже достаточно. Даже если ненадолго.

Я догнал Аркана и Костю. Мы пошли дальше мимо ржавой двери, мимо башни.

Мы обошли башню кругом. На горизонте – пустота. Ни кораблей, ни огней. Только вода.

– Интересно, он вообще работает? – спросил Костя, глядя вверх.

Я провёл взглядом по фасаду – по облупленной штукатурке, по глухим стёклам.

– Он просто стоит. А нужен ли кому, уже не важно.

Костя усмехнулся:

– Где-то слышал: «Мы строим маяки, чтобы укротить хаос. Но хаосу нет дела до наших маяков».

– Главное, чтобы не в мэрии, – буркнул Аркан.

– Может, чувство обманчиво, – сказал я, – но кажется, мэрии уже не будет. А эта башня останется.

– Набрасываешь, – покачал головой Костя.

– Просто подхватил ваш наброс, – улыбнулся я.

Сделав пару снимков углегорского Атланта, мы двинулись к его соседу – заброшенному маяку неподалёку. По пути я думал, как по-разному складываются судьбы этих башен. Одни молча принимают свой удел. Другие медленно исчезают под напором времени, растворяясь в пыли истории. Почти как Низменный.

Но есть такие, что не сдаются. Их ломают – они стоят. Их глушат – они ждут. Их списывают на очередном совещании – но стоит подняться буре, и все снова ищут их огонь.

Таким был и заброшенный маяк Углегорска.

Дорога к нему напоминала старый, затянувшийся шрам на теле земли. Башня стояла крепко и грубо, глядя на нас с упрямой дерзостью. Он был не руиной, а вызовом. Не памятью, а позицией. Бунтарь.

Его пытались разрушить – не со зла, а по привычке. Так проще: зачем маяк без огня? Но он стоял. Один порядок сменял другой, уплывали корабли, строились новые башни – а этот не падал. Не потому, что его берегли. Потому, что не умел сдаваться. Он остался не благодаря, а вопреки.

Как и его действующий собрат, он не был ни красив, ни ухожен. Свет давно погас, но жизнь в нём ещё теплилась – молчаливая, упрямая. Его присутствие будто шептало в пустоту: «Даже если снесёте – останусь. В памяти. В камне. В ветре».

Над головой сгущалось небо, – темнело, набирая вес перед дождём.

– Всё-таки быть проливному, да? – мрачно заметил Паша, глядя вверх.

Он поёжился, провёл ладонью по куртке, стряхивая грязь, и пробормотал:

– Сейчас бы чай с мятой не помешал… Но маяки важнее.

– Надеюсь, проскочим, – сказал я.

– Проскочим, – уверенно заверил Аркан. – С вами же я.

Когда мы покидали этот маяк, я, уже сидя на мотоцикле, оглянулся. Башня будто сказала: «Свидимся». Но я не разделял её уверенности.

После «Бунтаря» мы отправились к Ламанону. Но не успели проехать и километра, как Костя с Арканом свернули с дороги и через сотню метров остановились у японской арки.

– Самые большие тории на Сахалине, – сдержанно, но с уважением к месту сказал проводник.

– В Томари и Взморье есть похожие, – добавил Костя. – Но эти выше. Иные по пропорциям.

От храма Эсутору Дзиндзя уцелели лишь тории. Аркан достал телефон, пробежал глазами и прочитал:

– Построен в двадцать первом… или во втором – в бумагах расходится. В сороковом праздновали