Маяки Сахалина - Максим Привезенцев

Глава 8

Айны. Иван. Боги и люди

1896 г.

В конце зимы 1896 года Пилсудского везли в деревню Ай на худых санях, запряжённых собаками. Казалось, они развалятся на первом ухабе – но выдержали.

Как и он сам, протянувший восемь лет на сахалинской каторге – упрямо, почти молча.

Собаки шли ровно, привычно чувствуя дорогу. За хрустом полозьев Пилсудскому мерещились другие звуки – удары кирок о гранит, сухие, без интонации.

Каторжане шутили: из такого же камня, что и порода, сделаны надзиратели.

На въезде в деревню играли двое – мальчик и девочка, айны. Он гнал её веточкой, как плёткой. Заслышав лай, они остановились и уставились на сани.

Пилсудский хотел поднять руку – не стал. Опустил взгляд.

Пальцы нащупали узелок: две рубахи, двое брюк, смена белья, портянки – всё, что осталось.

Одежда, в которой он приехал в восьмидесятых, теперь висела на нём бесформенно, будто выдохлась вместе с ним.

Сани въехали в деревню и остановились у первого дома – тесового, с низкой соломенной крышей. Пилсудский уже знал: такой дом называли цисе.

У входа, не отводя взгляда, стоял бородатый айн в сером, протёртом аттусе – халате, повидавшем не один сахалинский год.

– Дальше не поеду, – прохрипел возница. – Айны чужаков не жалуют.

– Камнями не закидают? – спросил Пилсудский без улыбки.

– Да не, – махнул тот рукой. – Они не злые. Просто… свои.

Он хмыкнул – то ли в знак прощания, то ли в ответ на собственную мысль.

Бронислав соскочил с саней, поднял узелок, огляделся.

– А где мой дом, не знаете? – спросил он.

Возница помолчал, махнул вглубь деревни:

– В другом конце, должно быть. В любой заходи, – где русского увидишь, – там и твой.

Он рассмеялся и, не оглядываясь, погнал упряжку прочь.

Пилсудский махнул ему вслед и шагнул в деревню, вязко утопая в топи под ногами.

Деревня была тиха – слишком тиха для приветствия. Из-за занавесей и приоткрытых створок на него смотрели: кто – с интересом, кто – настороженно, кто – прямо враждебно.

Бронислав невольно ждал, что в него полетит камень. Но никто не кинул.

До цисе на противоположном краю он дошёл без происшествий, лишь однажды едва не поскользнулся в сырой глине.

Дверь оказалась не заперта. Внутри, рядом с печью, на узкой койке храпел мужчина – жилистый, с чёрной, пробитой сединой шевелюрой и такой же бородой. На вид лет пятьдесят. Значит, по сахалинскому счёту – не больше тридцати пяти. Здесь каждый год шёл за два, а то и за три.

Пилсудский остановился в тени и осторожно позвал:

– Иван? Ювачев, морской офицер?

Храп оборвался. Мужчина приоткрыл один глаз и посмотрел с подозрением, словно сквозь туман.

– Я. А вы кто? – глухо спросил он.

– Сосед ваш. Бронислав Осипович. Пилсудский.

– А, ну заходите, раз пришли. Тепло не гоните. Чай не май месяц, – буркнул Ювачев.

Пилсудский поспешно прикрыл дверь. Иван, не поднимаясь, кивнул подбородком в дальний угол:

– Прошу, пане. Вон там ваша койка. Я скоро съеду – займёте место у печки.

– Съедете? – удивился Пилсудский. – Обратно в цивилизацию?

– Сперва во Владивосток, а там видно будет, – отозвался тот и отвернулся к стене.

Бронислав решил, что сосед не из разговорчивых, и не стал навязываться. Позже оказалось, Иван таким был только спросонья. В остальное время говорил охотно и много.

Для Пилсудского, отвыкшего от пустых слов, эти долгие речи сперва были утомительны. Но вскоре он понял: их судьбы с Ювачевым оказались похожи.

Иван, бывший морской офицер, как и Бронислав, оказался в орбите «Народной воли» и был арестован на собрании – ещё до того, как успел толком во что-то ввязаться.

Тогда охота на революционеров шла с яростью: суды спешили, полиция старалась, и всем, кто оказался рядом, доставались одинаково тяжёлые приговоры.

Ювачев прошёл через несколько тюрем. В 1891 году его, как и сотни других, погрузили на тюремный пароход и отправили на Сахалин. Два года каторги, потом новое распределение: надзиратели разглядели в нём мастерового и перевели на стройку. Он рубил балки, поднимал стены местной церкви.

В 1893 году уговорил айнское сообщество приютить его в деревне и с тех пор жил здесь, дожидаясь разрешения перебраться во Владивосток. Там надеялся снова стать моряком. Или хотя бы вспомнить, что значит море.

Но до того, как царь смилостивился над осуждённым, Иван пережил сердечную трагедию.

– Ещё на каторге, – рассказывал он вполголоса, будто кому-то близкому, – встретил я чудесную женщину, Марию Кржижевскую. Дело к свадьбе шло. Но летом девяносто второго умерла она от чахотки… Тогда я и ударился в веру. Если бы не вера, зачах бы следом.

Когда Иван попросил соседа рассказать о себе, Пилсудский говорил коротко. Его рассказ занял не больше пяти минут: сил на подробности не осталось.

– Да уж, – протянул Ювачев с сочувствием. – Не душа вы компании. Сломала каторга. Ну ничего… отойдёте.

Пилсудский кивнул, но в глубине души сомневался, что его ещё можно починить.

За первую неделю он так и не сумел сблизиться ни с кем из местных.

Староста, айн по имени Багунке, принял его у себя, усадил, налил чаю. Но разговор не пошёл.

Хозяин держался настороженно, почти враждебно. Смотрел не в глаза, а мимо – будто ждал, что гость вот-вот растает, как туман.

На прощание Пилсудский спросил:

– Почему вы разрешили мне поселиться здесь?

Багунке ответил после паузы:

– Потому что ты хочешь видеть нас как есть. Это редко. Пусть уж живой человек останется живым.

Многие айны к чужаку относились холодно.

Однажды утром Пилсудского разбудил глухой удар в стену – будто в неё бросили камень. Он вздрогнул, сел на койке.

– Опять шалят, – отозвался у печки голос Ивана. – Местные ребятишки приветствуют вас, Бронислав Осипович. Со всеми почестями – камешками по стене.

Так повторялось не раз. Сначала Пилсудский злился. Устав жить среди тех, кто ему не рад, ловил себя на мысли: заснёт ли – и проснётся ли.

Но к концу первого месяца понял: в этих ударах не было злобы. Только страх, непонимание, усталость.

Люди здесь слишком долго жили под чужим взглядом, и даже тишина у них была настороженной.

Иногда Пилсудский спрашивал себя, как могло случиться, что айны – один из древнейших народов острова – живут теперь под чужой властью, будто посторонние на собственной земле.

Ответа не было.