Маяки Сахалина - Максим Привезенцев

века здесь проходила граница империй – пятидесятая параллель, делившая Сахалин пополам: русский и японский. Теперь об этом напоминали лишь заросшие траншеи, бетонные ДОТы и ржавые осколки истории, вросшие в склон.

Пост Хандаса снаружи казался игрушечным – бетонный кубик на склоне. Но внутри всё было всерьёз: трёхметровый земляной вал, огневые точки, по углам ДОТы с амбразурами, смотрящими в разные стороны. В 1945-м подходить сюда под чужим флагом было, мягко говоря, не лучшей идеей.

– Как и всё у японцев: крохотное, но смертоносное, – буркнул Паша, заглядывая в амбразуру.

Я тоже заглянул: бетон и тьма. И странное чувство: будто из этой щели кто-то смотрит. Не глазами, а самой тяжестью присутствия.

– Двенадцатого августа 165-й стрелковый полк, усиленный танками, взял пост штурмом, – сказал Костя, даже не глядя в телефон. – Через ров, в обход проволоки, давили брустверы Т-26-ми.

Теперь здесь правили тишина и кедровый стланик. Я провёл ладонью по стене ДОТа: шероховатый, холодный бетон. Так, наверное, и ощущается застывшее время.

– Раньше тут стояли солдаты с винтовками. Теперь – мы с мотоциклами, – усмехнулся Паша.

– Времена меняются, – сказал я.

Про себя добавил: «А бетон всё помнит».

Через пару десятков километров после угрюмого поста мы добрались до пит-стопа дозаправить байки из канистр, которые накануне припрятали в кустах.

Открыли баки. Костя с Арканом, как партизанские снабженцы, молча обходили мотоциклы с канистрами, заливали бензин и между делом в который раз напоминали московским райдерам простое правило:

– На эндуро не вешай шлем на руль.

Причина проста: байк лёгкий, особенно на траве. Чуть поддал ветер – и он уже на боку. Шлем – вместе с ним.

Дима, похоже, либо не слышал, либо решил, что это очередная сахалинская байка. С показной небрежностью повесил шлем на руль и ушёл в кусты, как он выразился, «полюбоваться лопухами». Костя, не заметив подвоха, заправил бак и двинулся дальше, уверенный, что крышка горловины будет закрыта.

Дальше всё как в замедленной съёмке: порыв ветра, лёгкий крен – и мотоцикл валится прямо на шлем. Из открытой горловины хлещет бензин прямиком в каску. Воздух дрогнул от мата. Все бросились к байку, кроме самого Димы, который в тот момент, похоже, изучал лопух с философской сосредоточенностью и не слышал ни грохота, ни крика.

Мотоцикл подняли быстро, за секунды, но этого хватило: шлем превратился в аквариум с бензином, а внутренняя обивка – в вонючий кисель.

Когда Дима вернулся, его мат зазвенел в воздухе уже иначе – не злой, а обречённый.

Промывка в придорожном ручье не помогла: шлем пах так, что его, казалось, можно было учуять в Москве. Внутренний каркас растворился, словно его и не было.

Но Дима не унывал. Более того, заявил, что продолжит путь в этом чуде инженерной деградации. А когда его поддевали, только усмехался:

– Кастрюля? Ну и пусть. Зато эта кастрюля пройдет дорогу Пильво–Бошняково.

Проезжая Смирных, на развилке у тюрьмы-поселения мы случайно распались на две группы. Аркан, Дима, Володя и Паша свернули направо, а основная колонна ушла налево.

Пропажу мы заметили километров через пять.

– Не страшно, – сказал Костя, когда остановились свериться. – Аркан – краевед от Бога. Будет как часы на точке в начале заброшки Смирных–Бошняково.

Мы проехали к отвороту в заброшку Смирных–Бошняково, но Аркана с ребятами там не оказалось. Костя жестом показал: едем дальше.

Пять километров по пыльной дороге – и никого. Тогда он остановился, нахмурился и сказал коротко:

– Что-то пошло не так.

– Не парьтесь, – тут же добавил:  – Он всё понял. Сейчас подъедет.

– А почему до сих пор не приехал? – спросил я.

Костя пожал плечами:

– Может, в магазин заскочили. Воды купить.

Версия звучала логично. Все кивнули. Но время шло, а «краеведа от Бога» всё не было. Костя сорвался, уехал обратно в Смирных. Вернулся быстро и с пустыми руками.

– Их там нет.

– С большей вероятностью, – подал голос Андрей, знавший Аркана дольше нас, – они просто рванули вперёд без нас.

В колонне повисла тревожная тишина. Я сидел на берегу Орловки и смотрел, как на нерест поднимается уставшая горбуша. Всё остальное было суетой. В этот момент рядом остановился потрёпанный уазик. Из окна выглянул сахалинец лет сорока, улыбнулся:

– Мужики, не вы тут байкеров ждёте?

– Мы, – ответил Андрей.

– Ну и отлично! Передать просили: они вас тоже ждут. Только в десяти километрах отсюда, по дороге!

Уазик укатил, оставив нас в лёгком ступоре. Эти десять километров мы пролетели на полном газу с репликами, которым лучше остаться на дороге, чем на бумаге.

Мы собирались высказать всё. Но, подъехав, увидели Аркана: он улыбнулся, развёл руками и сказал:

– Бывает.

Мы дозаправили мотоциклы, перекинулись шутками о том, чем отличается гид от долбоящера. Аркан дождался, пока смех стихнет, и перевёл разговор:

– Ладно, парни. Объезд – пятьсот километров асфальта. А тут – шестьдесят один по заброшке. Давно пустует.

Мы знали, что путь будет именно этот. Решили заранее. Но всё равно переглянулись, улыбнулись, будто подыгрывали Аркану, который ловко сменил тему с подколок на дело.

Смех растворился. Наступала дорога – та самая, о которой мы столько слышали: тяжёлая, местами непробиваемая, местами опасная.

Дорога от Бошняково к Смирных – не просто путь между побережьем и центром острова. Это артерия, по которой когда-то текла жизнь. Центральные районы – шахтёрские посёлки, выцветшие дома бывших деревень, индустриальное прошлое, которое тайга медленно тянет обратно. И западный берег – маяки и холодное дыхание Татарского пролива.

Теперь это скорее память о дороге, чем сама дорога. Шестьдесят один километр исчезающего времени, высыпающегося сквозь пальцы.

Аркан и Андрей Поснов успели нарассказывать о ней всякого – и страшного, и нелепого. Но начало оказалось почти приветливым: старый грунтовый тракт, местами утопавший в траве по бак, с глубокими колеями, по которым когда-то грохотали лесовозы. В ней ещё жила память о ритме – будто дорога не умерла, а просто заснула. Затаилась. Ждёт.

Но чем дальше мы ехали, тем ощутимее становилось забытьё. Размывы, осыпи, остовы разрушенных мостов – каждый метр будто шептал: «Разворачивайтесь, пока не поздно». Рельеф становился всё жёстче и злее. На шестом километре нас встретила промоина: земля провалилась под тяжестью ливней, оставив зияющий разлом, который пришлось пересекать по бревнам, рискуя соскользнуть в рыхлую трясину.

После бродов на Августовке дорога окончательно превратилась в проверку на прочность. В дожди, как рассказывал Аркан, здесь всё уходит в болотную жижу, где вязнут даже подготовленные внедорожники. Но нам повезло: солнце жарило, почва дышала сухим теплом, и мы почти не заметили, как проскочили первый серьёзный участок. По инерции.