Маяки Сахалина - Максим Привезенцев

На перевале нас встретил старый бревенчатый мост – грубый, но живой, из тех, что строили руками, когда дорога ещё была нужна. Он напоминал: здесь когда-то шла жизнь. Здесь ждали и строили, потому что иначе не пройти.

А дальше – снова брод. Тёмная, стоячая вода. Зеркало без отражения. Впервые за всё время я слегка испугался: а если не пройдём? Если всё, что позади, зря?

Дороги больше не было. Лишь вода и глина. Ребята из «Сахалин Эндуро» двигались вперёд уверенно, будто всё это привычно. Сначала проверили берег, потом наметили траекторию. Встали по пояс в воду и начали проталкивать мотоциклы – один за другим.

Мы шли за ними по пятам: не как колонна – как ученики за старшими. Колёса вязли, моторы ревели глухо, как будто захлебываясь. Каждый шаг требовал силы, и всё равно казалось, что тебя тянет назад.

Так постепенно мы всё же вырвались к водопаду Бошнякова. Уставшие, злые, грязные – и довольные. С уверенностью, что дорогу можно одолеть. При одном условии: если не будет дождя.

Когда мы выехали на небольшую поляну у подножия водопада, взгляд сразу зацепился за чёрные пятна кострищ, мятые пивные банки, стеклянный мусор и одинокий башмак.

Пространство раскрывалось резко: после тесной тропы вдруг вставал склон, утыканный валунами, с пятнами хрупкой травы, и сам водопад. Он был узким, высоким, стремительным. Стекал с отвесных скал – солнечных, острых, как лезвия. Струи его походили на серебряные нити – тонкие, живые, сливавшиеся внизу в шумное кружево пены. Воздух был влажным и прохладным, с еле уловимым запахом мокрого гранита и сырой древесины.

– Обошлось без толпы, – сказал Аркан и заглушил двигатель.

Слева раздался хрипловатый смех. Мы обернулись: на валуне сидели двое, как местные ханы. Один высокий, в поношенных спортивных штанах с вытянутыми коленями. Второй – коренастый, живот вываливался из-под расстёгнутой камуфляжной куртки. В руках у каждого – пластиковый стакан, между ними на камне – недопитая бутылка водки.

– Ого! Байкеры! Настоящие! – оживился коренастый и поднялся. Его качнуло, будто парусник, пойманный ветром. Долговязый встал медленнее, без суеты.

– Ну что, туристы, кто хочет фото с коренным сахалинцем?! – воскликнул коренастый, распахнув руки, как актёр на выезде. В голосе звучала пьяная щедрость, в жесте – добродушие без меры. Долговязый заржал резко, с наслаждением, будто только ради этой сцены нас и дожидался у водопада.

Мы с Арканом переглянулись. Отказывать значило бы нарушить ритуал. А зачем?

– Хочу, – сказал я почти всерьез.

Встали в ряд. Коренастый – в центре, сжал нас в объятиях. Долговязый зачем-то выставил в объектив два пальца – «мир». Я щёлкнул.

Кадр вышел правильный: двое нетрезвых сахалинцев, мы – в дороге, фон – водопад, глухой от собственного шума.

– Зае**сь! – сказал Долговязый, заглядывая мне через плечо. – Скинь фото!

– Куда? – спросил я без энтузиазма.

Он задумался, нахмурился, потом просиял:

– А фиг знает. Номер не помню, мобилу дома забыл. Ладно, давай в «Бошняково Чат».

– Это ещё что за зверь? – приподнял бровь Аркан.

– Наш чат, братан. У нас там все есть. Как в интернет зайдёшь, просто напиши «Бошняково Чат», и он сразу вылезет.

– Сам вылезет? – переспросил коренастый, уже сомневаясь.

– Конечно. Это же интернет!

– Ладно, скину, – я не желал спорить.

Они пожали нам руки торжественно, как дипломаты времён холодной войны, и вернулись к своей бутылке, с серьёзным видом обсуждая, как теперь их будут узнавать по всей стране.

Мы уже копались у мотоциклов, когда Долговязый хлопнул себя по лбу и повернулся к товарищу:

– Слышь, братан! А мы их совсем не отблагодарили?

Коренастый поднял на нас покрасневшие серьёзные глаза:

– Точно. Мужики, может, по маленькой, а?

– Не пьём, – ответил Костя за всех без колебаний.

Сахалинцы замолчали. В их взглядах мелькнуло что-то задумчивое – будто вопрос был не про водку, а про то, как дальше жить. Потом Долговязый оживился:

– Тогда давай расскажем!

– Что расскажете? – осторожно спросил Аркан, чуть склонив голову.

– Миф, братан. Про Медведя. Синего, как…

– …как мы, – вставил Коренастый и рассмеялся так громко, что лицо его расплылось в добродушной нелепости, а из глаз брызнули слёзы.

Долговязый смех не поддержал. Он посмотрел на нас серьёзно, почти трезво. Взгляд у него был прямой, внимательный.

– Ну чё, послушаете?

– С радостью, – сказал я с улыбкой.

Ожиданий не было. Но миф о Синем Медведе звучал всё равно интереснее водки.

Долговязый кивнул, откашлялся, посмотрел на каждого, как сказитель перед костром, и заговорил:

– Короче. Было это тогда, когда тут ещё ничего не было. Ни Бошняково, ни водопада, ни этих грёбаных дорог…

– Ни Бошняково Чата, – вставил Коренастый.

– Ага, и его тоже, – подтвердил Долговязый. – Но был лес. Огромный. Такой, как сама эта е**ная жизнь. И в том лесу жил Синий Медведь. Только он был не обычный. Не просто рыбу ловил да по ульям лазил. Он следил. Чтобы деревья не падали, где попало. Чтобы звери зря друг друга не жрали. Чтобы всё по правилам.

– Эколог типа, – буркнул Аркан.

Коренастый нахмурился:

– Не эколог. Хранитель. Он ревел и лес замирал. Люди слушали и говорили: это Синий Медведь, наш Хранитель.

Он на секунду умолк, будто выбирая слова.

– А потом всё изменилось. Медведь вдруг понял: ветер больше не носит его имя. В деревнях – тишина. Никто не зовёт. Никто не вспоминает. Ни сказок, ни страха.

Он сжал кулак – хотел удержать то, что уходит.

– И чем меньше про него говорили, тем меньше он становился. Идёт, а следов не остаётся. Когти тупятся. Шерсть – как дым. Рык слабый. Даже листья не шелохнутся. Тогда он поднялся к Великой Горе и спросил: «Почему меня забыли?»

Я краем глаза глянул на Аркана: тот едва сдерживал улыбку. Но Долговязый не заметил.

– А Гора сказала: «Ты был, пока тебя помнили. А теперь, раз забыли – значит, тебя нет».

Он развёл руками: мол, сам не до конца понимаю, как так вышло.

– И сел Медведь у подножия. Молчит. Думает. Если про него забыли – он исчез? Или всё ещё есть, просто никто не смотрит?

Долговязый обвёл нас взглядом, выдохнул:

– Тут два варианта. Одни говорят – растаял в тумане: без имени жить нельзя. А другие – что просто перестал ждать. И живёт. Как умеет.

Он умолк. И тишина стала продолжением его слов. От этих двоих ждали пьяных шуток, а услышали историю, которая вдруг легла вровень с дорогой, мостами, бродами.

Поток шумел вместо аплодисментов. Пластиковые стаканы блестели на камне. А слова о Медведе – Синем, забытом, но живом – застряли внутри,