Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

– свои грады, все имение, само княжение. Чтобы ты сидел на гноище, как тот Иов из Писания, и все презирали б тебя. Чтоб твоя слава сменилась бесчестьем и все отвергались бы тебя. Ведь ты хочешь быть хорош для всех, князь. Я думал, что показать тебя всем в ином обличье нетрудно. Я ошибся…

– Зачем все это говоришь мне, Ратибор? – в задумчивой печали спросил князь.

– Я понял, что во всем ошибался, – не слышал его воевода, – когда увидел ее в гробу. Я не испытывал к ней ничего. В груди ничто не шелохнулось. Смерть открыла мне, что я никогда не любил ее. Сначала была страсть, а потом желание мстить тебе, отняв ее. Я хотел мести и за то, что ты звал Мстислава своим сыном. Знаешь, князь, когда у меня не осталось сомнений, что он и вправду твой? Когда он прислал тебе в Смоленск письмо, чтобы ты не мстил Олегу и помирился с ним. Мой сын такого бы не написал… – Помолчав, боярин продолжил: – Ты был достоин ее любви, князь. А я нет. Это я хотел стравить тебя со степняками, когда в Переяславль приехали Итларь и Кытан. Я, а не Святополк, и я придумал заставить тебя убить их. Но ты повернул это к своей выгоде… Я хотел, чтобы ты завяз в войне с Олегом, но ты вновь вышел чистым и с прибылью. Тогда я втравил тебя в новую распрю. Это я сказал волынским боярам, будто ты сговорился с Ростиславичем отнять у Давыда и Святополка их города и земли. Они легко поверили. Как и тому, что отец Святополка убит по твоему приказу. Но и теперь ты оборачиваешь все дело к своей чести… Я устал бороться с тобой, князь. Я оклеветал тебя – теперь ты суди меня. Что присудишь, то приму. Изгонишь – навсегда покину Русь. Только жену мою и сыновей не тронь, они невиновны, и имение им оставь, чтобы не прозябали.

Ратибор поднял взгляд. Оба смотрели друг на друга глаза в глаза, ни один не отводил. Когда нестерпимой уже казалась воеводе эта приглядка, Мономах наконец произнес:

– Не буду тебя судить, боярин. Бог тебе судья.

– Ты прощаешь меня, князь?! – В вопросе Ратибора звучало изумление, смешанное едва не с досадой.

– В последние годы я столько прощал и уступал… – Мономах невольно вспомнил слова Гиды. – Ты испытанный воевода, Ратибор. Мстислав мой сын. Гида умерла. А клеветы не было.

– Как не было! – Боярина будто ужалили. – Думаешь, князь, я лгу и оговариваю себя?!

– Я не виню тебя во лжи, Ратибор, – устало проговорил Мономах. – Напротив… Ведь я хотел сесть на место Святополка. Я грезил, как стану великим князем и на киевском столе потружусь Богу и Руси много больше, чем сейчас. Ты сказал, что убить отца Святополка, князя Изяслава, велел я. Я не делал этого. Но его смерть открыла дорогу в Киев моему отцу и мне. И в душе я сказал тогда: слава Богу! Втайне я был доволен нелепой гибелью дяди, хотя и отдал ему должное… Потому не было клеветы, Ратибор. Я свой грех знаю…

Воевода в глубоком, молчаливом раздумье приблизился к двери и скрылся в сенях.

Князь закрыл книгу и погасил светец. В темноте, чуть озаренной светом месяца в оконце, он шагнул к ларю, лег на войлочную подстилку, закинул руки под голову.

Эта двойная исповедь отняла у него чересчур много сил. Но заснуть он смог лишь когда ночь на дворе сгустилась, проводив месяц за край земли.

Ему снилась горница, посреди которой стоял стол, а на столе в темной луже лежала опрокинутая чаша. Позади нее торчала рукоять воткнутого в доску ножа. Некто вошедший взялся за нож и выдернул. Он был виден лишь спиной и рукой. Потом осталась одна рука. Приблизившись и замахнувшись, она нанесла удар…

Князь открыл глаза и от яркого огня тотчас зажмурил, однако успел перехватить руку. Рывком поднял себя, заломил кисть с ножом. Тот брякнул об пол. В пламени светца, который держал другой рукой убийца, Владимир увидел давно знакомое лицо.

– Убирайся! – зло крикнул он тому, кого и двадцать лет назад видел в том же обличье молодого воина с наглой удалью в лице. Того самого, кто на Нежатиной Ниве обещал ему киевский стол.

Князь все еще держал его руку, выворачивая. Чужак, застонав, едва не выронил светец. Владимир оттолкнул его. Убийца отлетел к двери, грохнул об стену и сполз на пол.

Мономах подошел и отобрал у него светец. В клеть вбежал сенной холоп, отчаянно захлопал глазами. За ним ворвались двое гридей, озабоченно наморщили лбы. Владимир светил в лицо незваного гостя, в оторопи разглядывая его.

– Найдите воеводу и позовите, – жестко велел он гридям, прохлопавшим покушение на князя. – Оба бегом!

С ними разговор будет после.

Кметь, сидевший на полу, потирал вывернутую руку и растерянно озирался. Затем уставился на Мономаха.

– Князь… – пробормотал он ошеломленно. – А-а я тут… зачем?..

– Об этом же хочу спросить тебя, Ольбер.

Отрок был сильно пьян и сучил ногами по полу, желая встать.

– Ты хоть что-то можешь сказать? – резко спросил Владимир, взяв его за шиворот.

Сын воеводы бессмысленно заулыбался.

– Не помню нич… чего, князь.

Мономах поднял его за ворот облитой пивом свиты и швырнул на ларь.

– Безголовый юнец.

Холоп подобрал с пола нож, протянул князю. Зажег светец на столе.

Ратибор пришел быстро. По громкому дыханию было ясно – бежал. Сходу залепил Ольберу жесткую оплеуху, назвал дрянным щенком.

– Он не хотел, князь! – Боярин растерянно смотрел на нож в руках Мономаха. – Это все мед… Бес его знает, какой блазень на него нашел. Нежить попутала отрока. Он не сам. Не сам, князь…

– Я знаю, Ратибор. Он ушел. Я прогнал его.

– Кого?.. Кто ушел, князь? Был еще один?

Воевода хотел кликнуть из сеней гридей, но Владимир остановил его.

– Он больше не вернется.

Ольбер упал лицом в изголовье и бурно захрапел.

26

Утро едва разгоралось, когда в княжьи хоромы был приведен под стражей монах некрепкого вида